О русской идѣе. Иванъ Александровичъ Ильинъ

myslitel-nesterov-1921

Если нашему поколѣнію выпало на долю жить въ наиболѣе трудную и опасную эпоху русской исторіи, то это не можетъ и не должно колебать наше разумѣніе, нашу волю и наше служеніе Россіи. Борьба Русскаго народа за свободу и достойную жизнь на землѣ — продолжается. И нынѣ намъ болѣе чѣмъ когда-либо подобаетъ вѣрить въ Россію, видѣть ея духовную силу и своеобразіе и выговаривать за нея, отъ ея лица и для ея будущихъ поколѣній ея творческую идею.

Эту творческую идею намъ не у кого и не для чего заимствовать: она можетъ быть только русскою, національною. Она должна выражать русское историческое своеоб- разіе и въ то же время — русское историческое призваніе. Эта идея формулируетъ то, что русскому народу уже присуще, что составляетъ его благую силу, въ чемъ онъ правъ передъ лицомъ Божіимъ и самобытенъ среди всѣхъ другихъ народовъ. И въ то же время эта идея указываетъ намъ нашу историческую задачу и нашъ духовный путь; это то, что мы должны беречь и растить въ себѣ, воспитывать въ нашихъ дѣтяхъ и въ грядущихъ поколѣніяхъ и довести до настоящей чистоты и полноты бытія во всемъ: въ нашей культурѣ и въ нашемъ быту, въ нашихъ душахъ и въ нашей вѣрѣ, въ нашихъ учрежденіяхъ и законахъ. Русская идея есть нѣчто живое, простое и творческое. Россія жила ею во всѣ свои вдохновенные часы, во всѣ свои благіе дни, во всѣхъ своихъ вели- кихъ людяхъ. Объ этой идеѣ мы можемъ сказать: такъ было, и когда такъ бывало, то осуществлялось прекрасное; и такъ будетъ, и чѣмъ полнѣе и сильнѣе это будетъ осу- ществляться, тѣмъ будетъ лучше…

Въ чемъ же сущность этой идеи?

Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающаго сердца. Сердца, созерцающа- го свободно и предметно и передающаго свое видѣніе волѣ для дѣйствія и мысли для осознанія и слова. Вотъ главный источникъ русской вѣры и русской культуры. Вотъ главная сила Россіи и русской самобытности. Вотъ путь нашего возрожденія и обнов- ленія. Вотъ то, что другіе народы смутно чувствуютъ въ русскомъ духѣ, и когда вѣрно узнаютъ это, то преклоняются и начинаютъ любить и чтить Россію. А пока не умѣютъ или не хотятъ узнать, отвертываются, судятъ о Россіи свысока и говорятъ о ней слова неправды, зависти и вражды.

1. Итакъ, русская идея есть идея сердца.

Она утверждаетъ, что главное въ жизни есть любовь, и что именно любовью стро- ится совмѣстная жизнь на землѣ, ибо изъ любви родится вѣра и вся культура духа. Эту идею русско-славянская душа, издревлѣ и органически предрасположенная къ чувст- ву, сочувствію и добротѣ, восприняла исторически отъ христіанства: она отозвалась сердцемъ на Божіе благовѣстіе, на главную заповѣдь Божію, и увѣровала, что «Богъ есть Любовь». Русское Православіе есть христіанство не столько отъ Павла, сколько отъ Іоанна, Іакова и Петра. Оно воспринимаетъ Бога не воображеніемъ, которому нужны страхи и чудеса для того, чтобы испугаться и преклониться передъ «силою» (первобытныя религіи); не жадною и властною земною волею, которая въ лучшемъ случаѣ догматически принимаетъ моральное правило, повинуется закону и сама требуетъ повиновенія отъ другихъ (іудаизмъ и католицизмъ), не мыслью, которая ищетъ пониманія и толкованія и затѣмъ склонна отвергать то, что ей кажется непонят- нымъ (протестантство). Русское Православіе воспринимаетъ Бога любовью, возсыла- етъ Ему молитву любви и обращается съ любовью къ міру и къ людямъ. Этотъ духъ опредѣлилъ собою актъ православной вѣры, православное богослуженіе, наши цер- ковныя пѣснопѣнія и церковную архитектуру. Русскій народъ принялъ христіанство не отъ меча, не по расчету, не страхомъ и не умственностью, а чувствомъ, добротою, совѣстью и сердечнымъ созерцаніемъ. Когда русскій человѣкъ вѣруетъ, то онъ вѣруетъ не волею и не умомъ, а огнемъ сердца. Когда его вѣра созерцаетъ, то она не предается соблазнительнымъ галлюцинаціямъ, а стрѣмится увидѣть подлинное совершенство. Когда его вѣра желаетъ, то она желаетъ не власти надъ вселенною (подъ предлогомъ своего правовѣрія), а совершеннаго качества. Въ этомъ корень русской идеи. Въ этомъ ея творческая сила на вѣка.

И все это не идеализація и не миѳъ, а живая сила русской души и русской ис- торіи. О добротѣ, ласковости и гостепріимствѣ, а также и о свободолюбіи русскихъ славянъ свидѣтельствуютъ единогласно древніе источники — и византійскіе, и араб- скіе. Русская народная сказка вся проникнута пѣвучимъ добродушіемъ. Русская пѣсня есть прямое изліяніе сердечнаго чувства во всѣхъ его видоизмѣненіяхъ. Русскій танецъ есть импровизація, проистекающая изъ переполненнаго чувства. Первые истори- ческіе русскіе князья суть герои сердца и совѣсти (Владиміръ, Ярославъ, Мономахъ). Первый русскій святой (Ѳеодосій) — есть явленіе сущей доброты. Духомъ сердечнаго и совѣстнаго созерцанія проникнуты русскія лѣтописи и наставительныя сочиненія. Этотъ духъ живетъ въ русской поэзіи и литературѣ, въ русской живописи и въ рус- ской музыкѣ. Исторія русскаго правосознанія свидѣтельствуетъ о постепенномъ про- никновеніи его этимъ духомъ, духомъ братскаго сочувствія и индивидуализирующей справедливости. А русская медицинская школа есть его прямое порожденіе (діагнос- тическія интуиціи живой страдающей личности).

Итакъ, любовь есть основная духовно-творческая сила русской души. Безъ любви русскій человѣкъ есть неудавшееся существо. Цивилизующіе суррогаты любви (долгъ, дисциплина, формальная лояльность, гипнозъ внѣшней законопослушности) — сами по себѣ ему мало свойственны. Безъ любви — онъ или лѣниво прозябаетъ, или скло- няется ко вседозволенности. Ни во что не вѣруя, русскій человѣкъ становится пустымъ существомъ безъ идеала и безъ цѣли. Умъ и воля русскаго человѣка приводятся въ духовно-творческое движеніе именно любовью и вѣрою.

2. И при всемъ томъ, первое проявленіе русской любви и русской вѣры есть жи- вое созерцаніе.

Созерцанію насъ учило прежде всего наше равнинное пространство, наша при- рода съ ея далями и облаками, съ ея рѣками, лѣсами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взираніе, наша мечтательность, наша «созерцающая лѣнь» (Пуш- кинъ), за которой скрывается сила творческаго воображенія. Русскому созерцанію да- валась красота, плѣнявшая сердце, и эта красота вносилась во все — отъ ткани и кру- жева до жилищныхъ и крѣпостныхъ строеній. Отъ этого души становились нѣжнѣе, утонченнѣе и глубже; созерцаніе вносилось и во внутреннюю культуру — въ вѣру, въ молитву, въ искусство, въ науку и въ философію. Русскому человѣку присуща потреб- ность увидѣть любимое вживѣ и въявѣ и потомъ выразить увидѣнное — поступко- мъ, пѣсней, рисункомъ или словомъ. Вотъ почему въ основѣ всей русской культуры лежитъ живая очевидность сердца, а русское искусство всегда было — чувственнымъ изображеніемъ нечувственно узрѣнныхъ обстояній. Именно эта живая очевидность сердца лежитъ и въ основѣ русскаго историческаго монархизма. Россія росла и вы- росла въ формѣ монархіи не потому, что русскій человѣкъ тяготелъ къ зависимости или къ политическому рабству, какъ думаютъ многіе на западѣ, но потому, что Государство въ его пониманіи должно быть художественно и религіозно воплощено въ единомъ лицѣ, — живомъ, созерцаемомъ, беззавѣтно любимомъ и всенародно «сози- даемомъ» и укрѣпляемомъ этою всеобщей любовью.

3. Но сердце и созерцаніе дышатъ свободно. Они требуютъ свободы, и твор- чество ихъ безъ нея угасаетъ. Сердцу нельзя приказывать любить, его можно толь- ко зажечь любовью. Созерцанію нельзя предписать, чтó ему надо видѣть и чтó оно должно творить. Духъ человѣка есть бытіе личное, органическое и самодѣятельное: онъ любитъ и творитъ самъ, согласно своимъ внутреннимъ необходимостямъ. Этому соотвѣтствовало исконное славянское свободолюбіе и русско-славянская привержен- ность къ національно-религіозному своеобразію. Этому соотвѣтствовала и православ- ная концепція Христіанства: не формальная, не законническая, не морализирующая, но освобождающая человѣка къ живой любви и къ живому совѣстному созерцанію. Этому соотвѣтствовала и древняя русская (и церковная, и государственная) терпимость ко всякому иновѣрію и ко всякой иноплеменности, открывшая Россіи пути къ импер- скому (не «имперіалистическому») пониманію своихъ задачъ (см. замѣчательную ста- тью проф. Розова: «Христіанская свобода и Древняя Русь» въ No 10 ежегодника «День русской славы», 1940, Бѣлградъ).

Русскому человѣку свобода присуща какъ бы отъ природы. Она выражается въ той органической естественности и простотѣ, въ той импровизаторской легкости и не- принужденности, которая отличаетъ восточнаго славянина отъ западныхъ народовъ вообще и даже отъ нѣкоторыхъ западныхъ славянъ. Эта внутренняя свобода чувствует- ся у насъ во всемъ: въ медлительной плавности и пѣвучести русской рѣчи, въ русской походкѣ и жестикуляціи, въ русской одеждѣ и пляскѣ, въ русской пищѣ и въ русскомъ быту. Русскій міръ жилъ и росъ въ пространственныхъ просторахъ и самъ тяготелъ къ просторной нестѣсненности. Природная темпераментность души влекла русскаго человѣка къ прямодушію и открытости (Святославово «иду на вы»…), превращала его страстность въ искренность и возводила эту искренность къ исповѣдничеству и муче- ничеству…

Еще при первомъ вторженіи татаръ русскій человѣкъ предпочиталъ смерть рабст- ву и умѣлъ бороться до послѣдняго. Такимъ онъ оставался и на протяженіи всей своей исторіи. И не случайно, что за войну 1914-1917 гг. изъ 1.400.000 русскихъ плѣнныхъ въ Германіи 260.000 человѣкъ (18,5%) пытались сбѣжать изъ плѣна. «Такого процента попытокъ не дала ни одна нація.» (Н. Н. Головинъ). И если мы, учитывая это органи- ческое свободолюбіе русскаго народа, окинемъ мысленнымъ взоромъ его исторію съ ея безконечными войнами и длительнымъ закрѣпощеніемъ, то мы должны будемъ не возмутиться сравнительно рѣдкими (хотя и жестокими) русскими бунтами, а прекло- ниться передъ той силою государственнаго инстинкта, духовной лояльности и хрис- тіанскаго терпенія, которую русскій народъ обнаруживалъ на протяженіи всей своей исторіи.

Итакъ, русская идея есть идея свободно созерцающаго сердца. Однако это со- зерцаніе призвано быть не только свободнымъ, но и предметнымъ. Ибо свобода, принципіально говоря, дается человѣку не для саморазнузданія, а для органически- творческаго самооформленія, не для безпредметнаго блужданія и произволенія, а для самостоятельнаго нахожденія предмета и пребыванія въ немъ. Только такъ возника- етъ и зрѣетъ духовная культура. Именно въ этомъ она и состоитъ.

Вся жизнь русскаго народа могла бы быть выражена и изображена такъ: свобод- но созерцающее сердце искало и находило свой вѣрный и достойный Предметъ. По- своему находило его сердце юродиваго, по-своему — сердце странника и паломника; по-своему предавалось религіозному предметовидѣнію русское отшельничество и старчество; по-своему держалось за священныя традиціи Православія русское старообрядчество; по-своему, совершенно по-особому вынашивала свои славныя традиціи русская армія; по-своему же несло тягловое служеніе русское крестьянство и по-своему же вынашивало русское боярство традиціи русской православной государственности; по-своему утверждали свое предметное видѣніе тѣ русскіе праведники, которыми дер- жалась русская земля, и облики коихъ художественно показалъ Н. С. Лѣсковъ. Вся исторія русскихъ войнъ есть исторія самоотверженнаго предметнаго служенія Богу, Царю и отечеству; а, напр., русское казачество сначала искало свободы, а потомъ уже научилось предметному государственному патріотизму. Россія всегда строилась ду- хомъ свободы и предметности и всегда шаталась и распадалась, какъ только этотъ духъ ослабѣвалъ, — какъ только свобода извращалась въ произволъ и посяганіе, въ само- дурство и насиліе, какъ только созерцающее сердце русскаго человѣка прилѣплялось къ безпредметнымъ или противопредметнымъ содержаніямъ…

Такова русская идея: свободно и предметно созерцающая любовь и опредѣляющаяся этимъ жизнь и культура. Тамъ, гдѣ русскій человѣкъ жилъ и тво- рилъ изъ этого акта, — онъ духовно осуществлялъ свое національное своеобразіе и производилъ свои лучшія созданія во всемъ: въ правѣ и въ государствѣ, въ одинокой молитвѣ, въ общественной организаціи, въ искусствѣ и въ наукѣ, въ хозяйствѣ и въ се- мейномъ быту, въ церковномъ алтарѣ и на царскомъ престолѣ. Божьи дары — исторія и природа — сдѣлали русскаго человѣка именно такимъ. Въ этомъ нѣтъ его заслуги, но этимъ опредѣляется его драгоцѣнная самобытность въ сонмѣ другихъ народовъ. Этимъ опредѣляется и задача русскаго народа: быть такимъ со всей возможной пол- нотою и творческою силой; блюсти свою духовную природу, не соблазняться чужими укладами, не искажать своего духовнаго лица искусственно пересаживаемыми черта- ми и творить свою жизнь и культуру именно этимъ духовнымъ актомъ.

Исходя изъ русскаго уклада души, намъ слѣдуетъ помнить одно и заботиться объ одномъ: какъ бы намъ наполнить данное намъ свободное и любовное созерцаніе на- стоящимъ предметнымъ содержаніемъ; какъ бы намъ вѣрно воспринять и выразить Божественное — по-своему; какъ бы намъ пѣть Божьи пѣсни и растить на нашихъ поляхъ Божьи цвѣты… Мы призваны не заимствовать у другихъ народовъ, а творить свое по-своему; но такъ, чтобы это наше и по-нашему созданное было на самомъ дѣлѣ вѣрно и прекрасно, т.- е. предметно.
Итакъ, мы не призваны заимствовать духовную культуру у другихъ народовъ или подражать имъ. Мы призваны творить свое и по-своему: русское по-русски.

У другихъ народовъ былъ издревлѣ другой характеръ и другой творческій ук- ладъ: свой особый — у іудеевъ, свой особый — у грековъ, особливый у римлянъ, иной у германцевъ, иной у галловъ, иной у англичанъ. У нихъ другая вѣра, другая «кровь въ жилахъ», другая наслѣдственность, другая природа, другая исторія. У нихъ свои достоинства и свои недостатки. Кто изъ насъ захочетъ заимствовать ихъ недостатки? Никто. А достоинства намъ даны и заданы наши собственныя. И когда мы сумѣемъ преодолѣть свои національные недостатки, — совѣстью, молитвою, трудомъ и воспи- таніемъ, — тогда наши достоинства расцвѣтутъ такъ, что о чужихъ никто изъ насъ не захочетъ и помышлять…

Такъ, напримѣръ, всѣ попытки заимствовать у католиковъ ихъ волевую и умст- венную культуру — были бы для насъ безнадежны. Ихъ культура выросла истори- чески изъ преобладанія воли надъ сердцемъ, анализа надъ созерцаніемъ, разсудка во всей его практической трезвости надъ совѣстью, власти и принужденія надъ свобо- дою. Какъ же мы могли бы заимствовать у нихъ эту культуру, если у насъ соотношеніе этихъ силъ является обратнымъ? Вѣдь намъ пришлось бы погасить въ себѣ силы серд- ца, созерцанія, совѣсти и свободы или, во всякомъ случаѣ, отказаться отъ ихъ преоб- ладанія. И неужели есть наивные люди, воображающіе, что мы могли бы достигнуть этого, заглушивъ въ себѣ славянство, искоренивъ въ себѣ вѣковѣчное воздѣйствіе на- шей природы и исторіи, подавивъ въ себѣ наше органическое свободолюбіе, изверг- нувъ изъ себя естественную православность души и непосредственную — искренность духа? И для чего? Для того чтобы искусственно привить себѣ чуждый намъ духъ іуда- изма, пропитывающій католическую культуру, и далѣе — духъ римскаго права, духъ умственнаго и волевого формализма и, наконецъ, духъ міровой власти, столь харак- терный для католиковъ?.. А въ сущности говоря, для того чтобы отказаться отъ собст- венной, исторически и религіозно заданной намъ культуры духа, воли и ума: ибо намъ не предстоитъ въ будущемъ пребывать исключительно въ жизни сердца, созерцанія и свободы и обходиться безъ воли, безъ мысли, безъ жизненной формы, безъ дис- циплины и безъ организаціи. Напротивъ, намъ предстоитъ вырастить изъ свободнаго сердечнаго созерцанія — свою особую, новую русскую культуру воли, мысли и орга- низаціи. Россія не есть пустое вмѣстилище, въ которое можно механически, по произ- волу, вложить все что угодно, не считаясь съ законами ея духовнаго организма. Россія есть живая духовная система съ своими историческими дарами и заданіями. Мало того, — за нею стоитъ нѣкій божественный историческій замыселъ, отъ котораго мы не смѣемъ отказаться и отъ котораго намъ и не удалось бы отречься, если бы мы даже того и захотѣли… И все это выговаривается русскою идеей.

Эта русская идея созерцающей любви и свободной предметности — сама по себѣ не судитъ и не осуждаетъ инородныя культуры. Она только не предпочитаетъ ихъ и не вмѣняетъ ихъ себѣ въ законъ. Каждый народъ творитъ то, что онъ можетъ, исходя изъ того, что ему дано. Но плохъ тотъ народъ, который не видитъ того, что дано именно ему, и потому ходитъ побираться подъ чужими окнами. Россія имѣетъ свои духов- но-историческіе дары и призвана творить свою особую духовную культуру: культуру сердца, созерцанія, свободы и предметности: Нѣтъ единой общеобязательной «запад- ной культуры», передъ которой все остальное — «темнота» или «варварство». Западъ намъ не указъ и не тюрьма. Его культура не есть идеалъ совершенства. Строеніе его ду- ховнаго акта (или, вѣрнѣе, — его духовныхъ актовъ), можетъ быть, и соотвѣтствуетъ его способностямъ и его потребностямъ, но нашимъ силамъ, нашимъ заданіямъ, нашему историческому призванію и душевному укладу оно не соотвѣтствуетъ и не удовлетво- ряетъ. И намъ незачѣмъ гнаться за нимъ и дѣлать себѣ изъ него образецъ. У запада свои заблужденія, недуги, слабости и опасности. Намъ нѣтъ спасенія въ западничествѣ. У насъ свои пути и свои задачи. И въ этомъ — смыслъ русской идеи.

Однако это не гордость и не самопревознесеніе. Ибо, желая итти своими путями, мы отнюдь не утверждаемъ, будто мы ушли на этихъ путяхъ очень далеко или будто мы всѣхъ опередили. Подобно этому мы совсѣмъ не утверждаемъ, будто все, что въ Россіи происходитъ и создается, — совершенно, будто русскій характеръ не имѣетъ своихъ недостатковъ, будто наша культура свободна отъ заблужденій, опасностей, недуговъ и соблазновъ. Въ дѣйствительности мы утверждаемъ иное: хороши мы въ данный моментъ нашей исторіи или плохи, мы призваны и обязаны итти своимъ пу- темъ, — очищать свое сердце, укрѣплять свое созерцаніе, осуществлять свою свободу и воспитывать себя къ предметности. Какъ бы ни были велики наши историческія несчастья и крушенія, мы призваны самостоятельно быть, а не ползать передъ други- ми; творить, а не заимствовать; обращаться къ Богу, а не подражать сосѣдямъ; искать русскаго видѣнія, русскихъ содержаній и русской формы, а не ходить «въ кусочки», собирая на мнимую бѣдность. Мы западу не ученики и не учители. Мы ученики Бога и учителя себѣ самимъ. Передъ нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру — изъ русскаго сердца, русскимъ созерцаніемъ, въ русской свободѣ, раскры- вая русскую предметность. И въ этомъ — смыслъ русской идеи.

Эту національную задачу нашу мы должны вѣрно понять, не искажая ее и не пре- увеличивая. Мы должны заботиться не объ оригинальности нашей, а о предметности нашей души и нашей культуры; оригинальность же «приложится» сама, расцвѣтая непреднамѣренно и непосредственно. Дѣло совсѣмъ не въ томъ, чтобы быть ни на кого не похожимъ; требованіе «будь как никто» невѣрно, нелѣпо и не осуществимо. Чтобы расти и цвѣсти, не надо коситься на другихъ, стараясь ни въ чемъ не подражать имъ и ничему не учиться у нихъ. Намъ надо не отталкиваться отъ другихъ народовъ, а ухо- дить въ собственную глубину и восходить изъ нея къ Богу; надо не оригинальничать, а добиваться Божьей правды; надо не предаваться восточнославянской маніи величія, а искать русскою душою предметнаго служенія. И въ этомъ смыслъ русской идеи.

Вотъ почему такъ важно представить себѣ наше національное призваніе со всею возможной живостью и конкретностью. Если русская духовная культура исходитъ изъ сердца, созерцанія, свободы и совѣсти, то это отнюдь не означаетъ, что она «отрица- етъ» волю, мысль, форму и организацію. Самобытность русскаго народа совсѣмъ не въ томъ, чтобы пребывать въ безволіи и безмысліи, наслаждаться безформенностью и прозябать въ хаосѣ; но въ томъ, чтобы выращивать вторичныя силы русской куль- туры (волю, мысль, форму и организацію) изъ ея первичныхъ силъ (изъ сердца, изъ созерцанія, изъ свободы и совѣсти). Самобытность русской души и русской культуры выражается именно въ этомъ распредѣленіи ея силъ на первичныя и вторичныя: пер- вичныя силы опредѣляютъ и ведутъ, а вторичныя вырастаютъ изъ нихъ и пріемлютъ отъ нихъ свой законъ. Такъ уже было въ исторіи Россіи. И это было вѣрно и прекрас- но. Такъ должно быть и впредь, но еще лучше, полнѣе и совершеннѣе.

1. Согласно этому — русская религіозность должна попрежнему утверждаться на сердечномъ созерцаніи и свободѣ и всегда блюсти свой совѣстный актъ. Русское Православіе должно чтить и охранять свободу вѣры — и своей, и чужой. Оно долж- но созидать на основѣ сердечнаго созерцанія свое особое православное богословіе, свободное отъ разсудочнаго, формальнаго, мертвеннаго, скептически слѣпого резо- нерства западныхъ богослововъ; оно не должно перенимать моральную казуистику и моральный педантизмъ у Запада, оно должно исходить изъ живой и творческой хрис- тіанской совѣсти («къ свободѣ призваны вы, братія», Гал. 5, 13), и на этихъ основахъ оно должно выработать восточно-православную дисциплину воли и организаціи.

2. Русское искусство — призвано блюсти и развивать тотъ духъ любовной созер- цательности и предметной свободы, которымъ оно руководилось доселѣ. Мы отнюдь не должны смущаться тѣмъ, что западъ совсѣмъ не знаетъ русскую народную пѣсню, еле начинаетъ цѣнить русскую музыку и совсѣмъ еще не нашелъ доступа къ нашей див- ной русской живописи. Не дѣло русскихъ художниковъ (всѣхъ искусствъ и всѣхъ на- правленій) заботиться объ успѣхѣ на международной эстрадѣ и на международномъ рынкѣ — и приспособляться къ ихъ вкусамъ и потребностямъ; имъ не подобаетъ «учить- ся» у запада — ни его упадочному модернизму, ни его эстетической безкрылости, ни его художественной безпредметности и снобизму. У русскаго художества свои завѣты и традиціи, свой національный творческій актъ: нѣтъ русскаго искусства безъ горящаго сердца; нѣтъ русскаго искусства безъ сердечнаго созерцанія; нѣтъ его безъ свободнаго вдохновенія; нѣтъ и не будетъ его безъ отвѣтственнаго, предметнаго и совѣстнаго слу- женія. А если будетъ это все, то будетъ и впредь художественное искусство въ Россіи, со своимъ живымъ и глубокимъ содержаніемъ, формою и ритмомъ.

3. Русская наука — не призвана подражать западной учености ни въ области изслѣдованія, ни въ области міровоспріятія. Она призвана вырабатывать свое міро- воспріятіе, свое изслѣдовательство. Это совсѣмъ не значитъ, что для русскаго человѣка «необязательна» единая общечеловѣческая логика или что у его науки можетъ быть другая цѣль, кромѣ предметной истины. Напрасно было бы толковать этотъ призывъ, какъ право русскаго человѣка на научную недоказательность, безотвѣтственность, на субъективный произволъ или иное разрушительное безобразіе. Но русскій ученый призванъ вносить въ свое изслѣдовательство начала сердца, созерцательности, творческой свободы и живой отвѣтственности совѣсти. Русскій ученый призванъ вдохновенно любить свой предметъ такъ, какъ его любили Ломоносовъ, Пироговъ, Менделѣевъ, Сергѣй Соловьевъ, Гедеоновъ, Забѣлинъ, Лебедевъ, князь Сергѣй Трубецкой. Русская наука не можетъ и не должна быть мертвымъ ремесломъ, грузомъ свѣдѣній, безраз- личнымъ матеріаломъ для произвольныхъ комбинацій, технической мастерской, школой безсовѣстнаго умѣнія.

Русскій ученый призванъ насыщать свое наблюденіе и свою мысль живымъ со- зерцаніемъ, — и въ естествознаніи, и въ высшей математикѣ, и въ исторіи, и въ юрис- пруденціи, и въ экономикѣ, и въ филологіии, и въ медицинѣ. Разсудочная наука, не ведущая ничего, кромѣ чувственнаго наблюденія, эксперимента и анализа, есть наука духовно слѣпая: она не видитъ предмета, а наблюдаетъ однѣ оболочки его; прикосно- веніе ея убиваетъ живое содержаніе предмета; она застрѣваетъ въ частяхъ и кусочкахъ и безсильна подняться къ созерцанію цѣлаго. Русскій же ученый призванъ созерцать жизнь природнаго организма; видѣть математическій предметъ; зрѣть въ каждой де- тали русской исторіи духъ и судьбу своего народа; растить и укрѣплять свою право- вую интуицію; видѣть цѣлостный экономическій организмъ своей страны; созерцать цѣлостную жизнь изучаемаго имъ языка; врачебнымъ зрѣніемъ постигать страданіе своего паціента.

Къ этому должна присоединиться творческая свобода въ изслѣдованіи. Науч- ный методъ не есть мертвая система пріемовъ, схемъ и комбинацій. Всякій настоя- щій, творческій изслѣдователь всегда вырабатываетъ свой, новый методъ. Ибо ме- тодъ есть живое, ищущее движеніе къ предмету, творческое приспособленіе къ нему, «изслѣдованіе», «изобрѣтеніе», вживаніе, вчувствованіе въ предметъ, нерѣдко импро- визація, иногда перевоплощеніе. Русскій ученый по всему складу своему призванъ быть не ремесленникомъ и не бухгалтеромъ явленія, а художникомъ в изслѣдованіи; отвѣтственнымъ импровизаторомъ, свободнымъ піонеромъ познанія. Отнюдь не впа- дая въ комическую претенціозность или въ дилетантскую развязность самоучекъ, рус- скій ученый долженъ встать на свои ноги. Его наука должна стать наукою творческаго созерцанія — не въ отмѣну логики, а въ наполненіе ея живою предметностью; не въ попраніе факта и закона, а въ узрѣніе цѣлостнаго предмета, скрытаго за ними.

4. Русское право и правовѣдѣніе должны оберегать себя отъ западнаго форма- лизма, отъ самодовлеющей юридической догматики, отъ правовой безпринципнос- ти, отъ релятивизма и сервилизма. Россіи необходимо новое правосознаніе, націо- нальное по своимъ корнямъ, христіански-православное по своему духу и творчески содержательное по своей цѣли. Для того чтобы создать такое правосознаніе, русское сердце должно увидѣть духовную свободу какъ предметную цѣль права и государства и убѣдиться въ томъ, что въ русскомъ человѣкѣ надо воспитать свободную личность съ достойнымъ характеромъ и предметною волею. Россіи необходимъ новый госу- дарственный строй, въ которомъ свобода раскрыла бы ожесточенныя и утомленныя сердца, чтобы сердца по-новому прилѣпились бы къ родинѣ и по-новому обратились къ національной власти съ уваженіемъ и довѣріемъ. Это открыло бы намъ путь къ исканію и нахожденію новой справедливости и настоящаго русскаго братства. Но все это можетъ осуществиться только черезъ сердечное и совѣстное созерцаніе, черезъ правовую свободу и предметное правосознаніе.

Куда бы мы ни взглянули, къ какой бы сторонѣ жизни мы ни обратились, — къ воспитанію или къ школѣ, къ семьѣ или къ арміи, къ хозяйству или къ нашей много- племенности, — мы видимъ всюду одно и то же: Россія можетъ быть обновлена и бу- детъ обновлена въ своемъ русскомъ національномъ строеніи именно этимъ духомъ — духомъ сердечнаго созерцанія и предметной свободы. Что такое русское воспитаніе безъ сердца и безъ интуитивнаго воспріятія дѣтской личности? Какъ возможна въ Россіи безсердечная школа, не воспитывающая дѣтей къ предметной свободѣ? Возможна ли русская семья безъ любви и совѣстнаго созерцанія? Куда заведетъ нас новое разсу- дочное экономическое доктринерство, по-коммунистически слѣпое и проти- воестественное? Какъ разрѣшимъ мы проблему нашего многонаціональнаго состава, если не сердцемъ и не свободою? А русская армія никогда не забудетъ суворовской традиціи, утверждавшей, что солдатъ есть личность, живой очагъ вѣры и патріотизма, духовной свободы и безсмертія…

Таковъ основной смыслъ формулированной мною русской идеи. Она не выдума- на мною. Ея возрастъ есть возрастъ самой Россіи. А если мы обратимся къ ея религіоз- ному источнику, то мы увидимъ, что это есть идея православнаго христіанства. Россія восприняла свое національное заданіе тысячу лѣтъ тому назадъ — отъ Христіанства: осуществить свою національную земную культуру, проникнутую христіанскимъ ду- хомъ любви и созерцанія, свободы и предметности. Этой идеѣ будетъ вѣрна и гряду- щая Россія.

1948.

При перепечатке ссылка на unixone.ru обязательна.

Добавить комментарий