Мнѣнія иностранцевъ о Россіи. Хомяковъ Алексѣй Степановичъ

Мнѣніе иностранцевъ о Россіи. 1845 г.

Мнѣніе Русскихъ объ иностранцахъ 1846 г.


Содержаніе:

Мнѣніе иностранцевъ о Россіи.

Напечатано въ „Москвитянинѣ“ 1845 года, въ книгѣ 4-й.

Въ Европѣ стали много говорить и писать о Россіи. Оно и неудивительно: у насъ такъ много говорятъ и пишутъ о Европѣ, что Европейцамъ хоть изъ вѣжливости слѣдовало заняться Россіею. Всякій Русскій путешественникъ, возвращаясь изъ-за границы, спрашиваетъ у своихъ знакомыхъ домосѣдовъ: «читали ли они, что́ написалъ о насъ лордъ такой-то, маркизъ такой-то, книгопродавецъ такой-то, докторъ такой-то?» Домосѣдъ, разумѣется, всегда отвѣчаетъ, что не читалъ. — «Жаль, очень жаль, прелюбопытная книга: сколько новаго, сколько умнаго, сколько дѣльнаго! Конечно, есть и вздоръ, многое преувеличено; но сколько правды! — любопытная книга». Домосѣдъ разспрашиваетъ о содержаніи любопытной книги, и выходитъ на повѣрку, что лордъ насъ отдѣлалъ такъ, какъ бы желалъ отдѣлать Ирландскихъ крестьянъ; что маркизъ поступаетъ съ нами, какъ его предки съ виленями; что книгопродавецъ обращается съ нами хуже, чѣмъ съ сочинителями, у которыхъ онъ покупаетъ рукописи; а докторъ насъ уничтожаетъ пуще, чѣмъ своихъ больныхъ. И сколько во всемъ этомъ вздора, сколько невѣжества! Какая путаница въ понятіяхъ и даже въ словахъ, какая безстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневолѣ родится чувство досады, поневолѣ спрашиваешь: на чемъ основана такая злость, чѣмъ мы ее заслужили? Вспомнишь, какъ того-то мы спасли отъ неизбѣжной гибели; какъ другого, порабощеннаго, мы подняли, укрѣпили; какъ третьяго, побѣдивъ, мы спасли отъ мщенья, и т. д. Досада намъ позволительна; но досада скоро смѣняется другимъ, лучшимъ чувствомъ — грустью истинной и сердечной. Въ насъ живетъ желаніе человѣческаго сочувствія; въ насъ безпрестанно говоритъ теплое участіе къ судьбѣ нашей иноземной братіи, къ ея страданьямъ, такъ же какъ къ ея успѣхамъ; къ ея надеждамъ, такъ же какъ къ ея славѣ. И на это сочувствіе, и на это дружеское стремленіе мы никогда не находимъ отвѣта: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и безпристрастія. Всегда одинъ отзывъ — насмѣшка и ругательство; всегда одно чувство — смѣшеніе страха съ презрѣніемъ. Не того желалъ бы человѣкъ, отъ человѣка.

Трудно объяснить эти враждебныя чувства въ Западныхъ народахъ, которые развили у себя столько сѣмянъ добра и подвинули такъ далеко человѣчество по путямъ разумнаго, просвѣщенія. Европа не разъ показывала сочувствіе даже съ племенами дикими, совершенно чуждыми ей и несвязанными съ нею никакими связями кровнаго или духовнаго родства. Конечно, въ этомъ сочувствіи высказывалось все-таки какое-то презрѣніе, какая-то аристократическая гордость крови или, лучше сказать, кожи; конечно, Европеецъ, вѣчно толкующій о человѣчествѣ, никогда не доходилъ вполнѣ до идеи человѣка; но все-таки, хоть изрѣдка, высказывалось сочувствіе и какая-то способность къ любви. Странно, что Россія одна имѣетъ какъ будто бы привилегію пробуждать, худшія чувства Европейскаго сердца. Кажется, у насъ и кровь Индо-Европейская, какъ и у нашихъ Западныхъ сосѣдей, и кожа Индо-Европейская (а кожа, какъ извѣстно, дѣло великой важности, совершенно измѣняющее всѣ нравственныя отношенія людей другъ съ другомъ), и языкъ Индо-Европейскій, да еще какой! самый чистѣйшій и чуть-чуть не Индѣйскій; а все-таки мы своимъ сосѣдямъ не братья.

Недоброжелательство къ намъ другихъ народовъ очевидно основывается на двухъ причинахъ: на глубокомъ сознаніи различія во всѣхъ началахъ духовнаго и общественнаго развитія Россіи и Западной Европы, и на невольной досадѣ предъ этою самостоятельною силою, которая потребовала и взяла всѣ права равенства въ обществѣ Европейскихъ народовъ. Отказать намъ въ нашихъ правахъ они не могутъ: мы для этого слишкомъ сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могутъ, потому что всякое просвѣщеніе и всякое духовное начало, не вполнѣ еще проникнутыя человѣческою любовью, имѣютъ свою гордость и свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы ожидать не можемъ, но мы могли бы и должны ожидать уваженія. Къ несчастію, если только справедливы разсказы о новѣйшихъ отзывахъ Европейской литературы, мы и того не пріобрѣли. Нерѣдко насъ посѣщаютъ путешественники, снабжающіе Европу свѣдѣніями о Россіи. Кто побудетъ мѣсяцъ, кто три, кто (хотя это очень рѣдко) почти годъ, и всякій, возвратясь, спѣшитъ насъ оцѣнить и словесно, и печатно. Иной пожилъ, можетъ быть, болѣе года, даже и нѣсколько годовъ, и, разумѣется, слова такого оцѣнщика уже внушаютъ безконечное уваженіе и довѣренность. А гдѣ же пробылъ онъ во все это время? По всей вѣроятности, въ какомъ-нибудь тѣсномъ кружкѣ такихъ же иностранцевъ, какъ онъ самъ. Что́ видѣлъ? Вѣроятно одинъ какой-нибудь приморскій городъ, а произноситъ онъ свой приговоръ, какъ будто бы ему извѣстна вдоль и поперекъ вся наша безконечная, вся наша разнообразная Русь.

Къ этому надобно еще прибавить, что почти ни одинъ изъ этихъ Европейскихъ писателей не зналъ даже Русскаго языка, не только народнаго, но и литературнаго, и слѣдовательно не имѣлъ никакой возможности оцѣнить смыслъ явленій современныхъ такъ, какъ они представляются въ глазахъ самаго народа; и тогда можно будетъ судить, какъ жалки, какъ ничтожны были бы данныя, на которыхъ основываются всѣ эти приговоры, если бы дѣйствительно они не основывались на другой данной, извиняющей отчасти опрометчивость иностранныхъ писателей, — именно на собственныхъ нашихъ показаніяхъ о себѣ. Еще прежде чѣмъ иностранецъ побываетъ въ Россіи, онъ уже узнаётъ ее по множеству нашихъ путешественниковъ, которые такъ усердно мѣряютъ большія дороги всей Европы съ равною пользою для просвѣщенія Россіи вообще и для своего просвѣщенія въ особенности. Вотъ первый источникъ свѣдѣнія Европы о Россіи. Я очень далекъ отъ того, чтобы отвергать пользу и даже необходимость путешествій. Много прекраснаго, много истинно-человѣческаго скрывается въ этой, повидимому, пустой и безплодной потребности одного народа — поглядѣть на житье-бытье другихъ народовъ, побесѣдовать съ ними у нихъ самихъ, поприслушаться къ ихъ живому слову и къ движенію ихъ живой мысли; но не все же хорошо въ путешествіяхъ. Въ иныхъ отношеніяхъ, можно сказать, что путешественникъ хуже домосѣда. Его существованіе одностороннѣе и носитъ на себѣ какой-то характеръ эгоистическаго самодовольства. Онъ смотритъ на чужую жизнь, — но живетъ самъ по себѣ, самъ для себя; онъ проходитъ по обществу, но онъ не членъ общества; онъ двигается между народами, но не принадлежитъ ни къ одному. Онъ принимаетъ впечатлѣнія, онъ наслаждается всѣмъ, что удобно, или добро, или прекрасно, — но самъ онъ не внушаетъ сочувствія и не трудится въ общемъ дѣлѣ, безпрестанно совершаемомъ всѣми около него. Разумѣется, я исключаю изъ этого опредѣленія тѣхъ великихъ двигателей человѣчества, которые переносятъ или переносили съ собою изъ края въ край какую-нибудь высокую мысль, какое-нибудь плодотворное знаніе, и были благодѣтелями странъ ими посѣщенныхъ. Такіе люди бывали, да много ли ихъ? Вообще польза и достоинства путешествія проявляются послѣ возвращенія странника на родину, а въ самое время своего странствованія онъ носитъ на себѣ характеръ эгоистической односторонности и въ это время служитъ плохимъ мѣриломъ для достоинства своего народа. Къ тому же надобно прибавить еще другое замѣчаніе: нравственное достоинство человѣка высказывается только въ обществѣ, а общество есть не то собраніе людей, которое насъ случайно окружаетъ, но то, съ которымъ мы живемъ за-одно. Плодотворное сочувствіе общества вызываетъ наружу лучшія побужденія нашей души; плодотворная строгость общественнаго суда укрѣпляетъ наши силы и сдерживаетъ худшія наши стремленія. Путешественникъ вѣчно одинокъ во всемъ безсиліи своего личнаго произвола. Веселый разгулъ его эгоистической жизни не долженъ бы служить образчикомъ для сужденія объ общемъ достоинствѣ его домашней жизни; но не всѣмъ же приходитъ эта мысль на умъ, а между тѣмъ, какъ онъ гуляетъ по чужимъ краямъ (какъ крестьянинъ заѣхавшій на далекую ярмарку, гдѣ его никто не знаетъ, и всѣ ему чужіе), земля, въ которой онъ гоститъ, произноситъ судъ надъ нимъ и по немъ надъ его народомъ. Разумѣется, такая ошибка возможна только въ сужденіи о народахъ совершенно неизвѣстныхъ; да развѣ Россія не неизвѣстная земля? Смѣшно бы было, если бы кто-нибудь изъ насъ сталъ утверждать, что Россія сравнялась съ своею Западной братіею во всѣхъ отрасляхъ, или даже въ какой-нибудь отрасли внѣшняго образованія — въ искусствахъ ли, въ наукѣ ли, въ удобствахъ или щеголеватости житейскихъ устройствъ. Поэтому благоговѣніе, съ которымъ Русскій проходить всю Европу, — очень понятно. Смиренно и съ преклоненною главою посѣщаетъ онъ Западныя святилища всего прекраснаго, въ полномъ сознаніи своего личнаго и нашего общаго безсилія. Скажу болѣе: есть какое-то радостное чувство въ этомъ добровольномъ смиреніи. Конечно, многіе изъ нашихъ путешественниковъ заслужили похвалу и доброе мнѣніе въ чужихъ земляхъ; но на выраженіе этого добраго мнѣнія они всегда отвѣчали съ добродушнымъ сомнѣніемъ, не вѣря сами своему успѣху. Рѣдкій, и тотъ разумѣется хуже другихъ, принималъ похвалу какъ должную дань и, возрастая мгновенно въ своихъ собственныхъ глазахъ на необъятную вышину, благодарилъ своихъ снисходительныхъ судей съ гордымъ смиреніемъ, которое какъ будто говорило: «да, я знаю, что я человѣкъ порядочный, я вполнѣ вѣрю вашимъ словамъ; но Боже мой! какого сто́ило мнѣ труда сдѣлаться такимъ, какимъ вы меня видите! изъ какой глубины я выросъ! изъ какого народа я вышелъ!» Впрочемъ эти примѣры рѣдки; и должно сказать вообще, что Русскій путешественникъ, какъ представитель всенароднаго смиренія, не исключаетъ и самого себя. Въ этомъ отношеніи онъ составляетъ рѣзкую противоположность съ Англійскимъ путешественникомъ, который облекаетъ безобразіе своей личной гордости въ какую-то святость гордости народной. Смиреніе, конечно, чувство прекрасное; но къ стыду человѣчества надобно признаться, что оно мало внушаетъ уваженія, и что Европеецъ, собираясь ѣхать въ Россію и побесѣдовавъ съ нашими путешественниками, не запасается ни малѣйшимъ чувствомъ благоговѣнія къ той странѣ, которую онъ намѣренъ посѣтить.

И вотъ онъ пріѣхалъ въ Россію, и вотъ онъ заговорилъ со всѣмъ нашимъ образованнымъ обществомъ. Принятый ласково и радушно, онъ сталъ прислушиваться къ нашимъ откровеннымъ рѣчамъ и услышалъ то же самое, что́ слышалъ за границею отъ путешественниковъ. То, что́ было за границею выраженіемъ невольнаго благоговѣнія передъ дивными памятниками другихъ народовъ, является уже въ Россіи не только какъ выраженіе невольнаго чувства, но и какъ дѣло утонченной вѣжливости. Не хвастаться же дома! Впрочемъ я очень отъ этого далекъ, чтобы роптать на нашу народную скромность. Это чувство прекрасное, благородное, высокое; строгій судъ надъ собою возвышаетъ народъ такъ же, какъ онъ возвышаетъ человѣка. Благоговѣніе передъ всѣмъ великимъ обличаетъ сочувствіе со всѣмъ великимъ и обѣщаетъ великое въ будущемъ. Избави Богъ отъ людей самодовольныхъ и отъ самодовольства народнаго; но надобно признаться, что всякая добродѣтель имѣетъ свою крайность, въ которой она становится нѣсколько похожею на порокъ. Быть можетъ, мы впадаемъ иногда и въ эту крайность, которая, безъ сомнѣнія, лучше самохвальства, но все-таки не заслуживаетъ похвалы и унижаетъ насъ въ глазахъ Западныхъ народовъ. Наша сила внушаетъ зависть; собственное признаніе въ нашемъ духовномъ и умственномъ безсиліи лишаетъ насъ уваженія: вотъ объясненіе всѣхъ отзывовъ Запада о насъ.

Смиреніе человѣка, такъ же какъ и смиреніе народа, могутъ имѣть два значенія совершенно противоположныя. Человѣкъ или народъ сознаётъ святость и величіе закона нравственнаго или духовнаго, которому подчиняетъ онъ свое существованіе; но въ то же время признаётъ, что этотъ законъ проявленъ имъ въ жизни недостаточно или дурно, что его личныя страсти и личныя слабости исказили прекрасное и святое дѣло. Такое смиреніе велико; такое признаніе возвышаетъ и укрѣпляетъ духъ; такое самоосужденіе внушаетъ невольно уваженіе другимъ людямъ и другимъ народамъ. Но не таково смиреніе человѣка или народа, который сознаётся не только въ собственномъ безсиліи, но въ безсиліи или неполнотѣ нравственнаго или духовнаго закона, лежавшаго въ основѣ его жизни. Это не смиреніе, а отреченіе. Человѣкъ разрываетъ всѣ связи съ своей прошедшей жизнію, онъ перестаетъ быть самимъ собою; а если онъ говоритъ отъ имени народа, то уже тѣмъ самымъ онъ отъ народа отрекается.

Конечно, говорятъ, что какое бы ни было мнѣніе человѣка, онъ не перестаетъ принадлежатъ землѣ, давшей ему бытіе. Русскаго, что бы онъ ни дѣлалъ, какъ бы ни прикидывался иностранцемъ, узнаютъ всегда. Какъ? по выдавшимся слегка скуламъ, по неопредѣленной формѣ носа, по рисунку и цвѣту глазъ? Это признаки породы, а не народа. По невольной особенности мысли? по невольной рѣзкости или мягкости поступковъ? по обороту рѣчей? И это не народность. Это только звенья, обломки разорванной исторической цѣпи, на которую ропщетъ гордый произволъ, да скинуть не можетъ. Это тоже признаки породы, хотя въ другомъ смыслѣ, породы исторической, а не чисто физической; ибо органы человѣческіе развиваются, вѣроятно, столько же подъ вліяніемъ исторіи, сколько подъ грубо вещественными вліяніями климата или пищи. Принадлежать народу значитъ съ полною и разумною волею сознавать и любить нравственный и духовный законъ, проявлявшійся (хотя разумѣется не сполна) въ его историческомъ развитіи. Неуваженіе къ этому закону унижаетъ неизбѣжно народъ въ глазахъ другихъ народовъ. Намъ случается впадать въ эту крайность; но въ то же время ошибка наша простительна: это не грѣхъ злой воли, а грѣхъ невѣдѣнія. Мы Россіи не знаемъ.

Человѣку трудно узнать самого себя. Даже въ физическомъ отношеніи человѣкъ безъ зеркала лица своего не узнаетъ, а умственнаго зеркала, гдѣ бы отразилась его духовная и нравственная физіономія, онъ еще не выдумалъ; точно такъ же трудно и народу себя узнать. Наша Западно-Европейская братія разбита на множество племенъ и государствъ; каждое изучаетъ и опредѣляетъ своего сосѣда, и этотъ трудъ совершается уже нѣсколько вѣковъ, а едва ли хоть одинъ народъ опредѣленъ или понятъ вполнѣ. Такъ, напримѣръ, величайшая и безспорно первая во всѣхъ отношеніяхъ изъ державъ Запада, Англія, не была постигнута до сихъ поръ ни своими, ни иноземными писателями. Вездѣ она является какъ созданіе какого-то условнаго и мертваго формализма, какой-то душеубійственной борьбы интересовъ, какого-то холоднаго расчета, подчиненія разумнаго начала существующему факту, и все это съ примѣсью народной и особенно личной гордости, слегка смягченной какими-то полупорочными добродѣтелями. И дѣйствительно, такова Англія въ ея фактической исторіи, въ ея условныхъ учрежденіяхъ, въ ея внѣшней политикѣ, во всемъ, чѣмъ она гордится и чему завидуютъ другіе народы. Но не такова внутренняя Англія, полная жизни духовной и силы, полная разума и любви; не Англія большинства на выборахъ, но единогласія въ судѣ присяжныхъ; не дикая Англія, покрытая замками бароновъ, но духовная Англія, не позволявшая епископамъ укрѣплять свои жилища; не Англія Остъ-Индской Компаніи, но Англія миссіонеровъ; не Англія Питтовъ, но Вильберфорсовъ, Англія, у которой есть еще преданіе, поэзія, святость домашняго быта, теплота сердца и Диккенсъ, меньшой братъ нашего Гоголя; наконецъ, старая веселая Англія Шекспира (merry old England). Эта Англія во многомъ не похожа на остальной Западъ, и она не понята ни имъ, ни самими Англичанами. Вы ея не найдете ни въ Юмѣ, ни въ Галламѣ, ни въ Гизо, ни въ Дальманѣ, ни въ документально вѣрномъ и нестерпимо скучномъ Лаппенбергѣ, ни въ нравоописателяхъ, ни въ путешественникахъ. Она сильна не учрежденіями своими, но несмотря на учрежденія свои. Остается только вопросъ: что возьметъ верхъ, всеубивающій ли формализмъ или уцѣлѣвшая сила жизни, еще богатая и способная, если не создать, то по крайней мѣрѣ принять новое начало развитія? Въ примѣрѣ Англіи можно видѣть, что Западные народы не вполнѣ еще познали другъ друга. Еще менѣе могли они познать себя въ своей совокупности; ибо, не смотря на разницу племенъ, нарѣчій и общественныхъ формъ, они всѣ выросли на одной почвѣ и изъ однихъ началъ. Мы, вышедшіе изъ началъ другихъ, можемъ удобнѣе узнать и оцѣнить Западъ и его исторію, чѣмъ онъ самъ; но въ то же время, видя всю трудность самопознанія, мы имѣемъ полное право извинить неясность нашего знанія о Россіи. Европа, можетъ быть, узнаетъ насъ лучше насъ самихъ, когда узна̀етъ. Впрочемъ, все это относится только къ познанію наукообразному, къ опредѣленію логическому. Есть другое высшее познаніе, познаніе жизненное, которое можетъ и должно принадлежать всякому народу.

Много вѣковъ прошло, и историческая жизнь Россіи развилась не безъ славы, не смотря на тяжелыя испытанія и на страданья многовѣковыя. Широко раскинулись предѣлы государства, уже и тогда обширнѣйшаго въ цѣломъ мірѣ. Жили въ ней и просвѣщеніе, и сила духа, которыя одни могли такъ побѣдоносно выдерживать такіе сильные удары и такую долгую борьбу; но въ тревогахъ боевой и треволненной жизни, въ невольномъ отчужденіи отъ сообщества другихъ народовъ, Россія отстала отъ своей Западной братіи въ развитіи вещественнаго знанія, въ усовершенствованіяхъ науки и искусства. Между тѣмъ, жажда знанія давно уже пробудилась, и наука явилась на призывъ великаго генія, измѣнившаго судьбу государства. Отовсюду стали стекаться къ намъ множество ученыхъ иностранцевъ со всѣми разнообразными изобрѣтеніями Запада. Множество было отдано Русскихъ на выучку къ этимъ новымъ учителямъ, и разумѣется, по Русской смышленности, они выучились довольно легко; но наука еще не пустила крѣпкихъ корней. Въ ученіе къ иностранцамъ отдавались люди, принадлежавшіе къ высшему и служилому сословію; другія заботы, другія привычки, наслѣдственныя и родовыя, отвлекали ихъ отъ поприща, на которое они были призваны новыми государственными потребностями. Въ наукѣ видѣли они только обязанность свою и много-много общественную пользу. Съ дальнихъ береговъ Сѣвернаго Океана, изъ рядовъ простыхъ крестьянъ-рыбаковъ, вышелъ новый преобразователь. Много натерпѣлся онъ въ жизни своей для науки, много настрадался, но сила души его восторжествовала. Онъ полюбилъ науку ради науки самой и завоевалъ ее для Россіи. Быстры были наши успѣхи; жадно принимали мы всякое открытіе, всякое знаніе, всякую мысль и, какъ бы ни былъ самолюбивъ Западъ, онъ можетъ не стыдиться своихъ учениковъ. Но мы еще не пріобрѣли права на собственное мышленіе, или если пріобрѣли, то мало имъ воспользовались. Наша ученическая довѣрчивость все перенимаетъ, все повторяетъ, всему подражаетъ, не разбирая, что́ принадлежитъ къ положительному знанію, что къ догадкѣ, что къ обще-человѣческой истинѣ и что къ мѣстному, всегда полу-лживому направленію мысли; но и за эту ошибку насъ строго судить не должно. Есть невольное, почти неотразимое обаяніе въ этомъ богатомъ и великомъ мірѣ Западнаго просвѣщенія. Строгаго анализа нельзя требовать отъ народа въ первыя минуты его посвященія въ тайну науки. Ошибки были неизбѣжны для первыхъ преобразователей. Великій геній Ломоносова подчинился вліянію своихъ ничтожныхъ современниковъ въ поэзіи Германской. Понимая строгую послѣдовательность и, такъ сказать, рабство науки (которая познаётъ только то, что́ уже есть), онъ не понялъ свободы художества, которое не воспринимаетъ, но творитъ, и отъ того надолго пошло наше художество по стезямъ рабскаго подражанія. Въ народахъ, развивающихся самобытно, богатство содержанія предшествуетъ усовершенствованію формы. У насъ пошло наоборотъ. Поэзія наша содержаніемъ скудна, красотою же наружной формы равняется съ самыми богатыми словесностями и не уступаетъ ни одной. Разгадка этого исключительнаго явленія довольно проста. Свобода мысли у насъ была закована страстью къ подражанію, а внѣшняя форма поэзіи (языкъ) была выработана вѣками самобытной Русской жизни. Языкъ словесности, языкъ такъ называемаго общества (т. е. языкъ городской) во всѣхъ почти земляхъ Европы мало принадлежалъ народу. Онъ былъ плодомъ городской образованности, и отъ этого происходитъ какая-то вялость и неповоротливость всѣхъ Европейскихъ нарѣчій. Тому съ небольшими полвѣка, во Франціи не было еще почти ни одной округи (за исключеніемъ окрестностей Парижа), гдѣ бы говорили по-французски. Все государство представляло соединеніе дикихъ и нестройныхъ говоровъ, не имѣющихъ ничего общаго съ языкомъ словесности. За то Французскій языкъ, созданіе городовъ, быть можетъ и не совсѣмъ скудный для выраженія мысли, безъ сомнѣнія богатый для выраженіе мелкихъ житейскихъ и общественныхъ потребностей, носитъ на себѣ характеръ жалкаго безсилія, когда хочетъ выразить живое разнообразіе природы. Рожденный въ городскихъ стѣнахъ, только по слухамъ зналъ онъ о привольѣ полей; о просторѣ Вржьяго міра, о живой и мужественной простотѣ сельскаго человѣка. Въ новѣйшее время его стали, такъ сказать, вывозить за городъ и показывать ему села и поля, и рощи, и всю красоту поднебесную. Въ этомъ-то и состоитъ не довольно замѣченная особенность слога современныхъ намъ Французскихъ писателей; но мертвому языку жизни не привьешь. Пороки Французскаго языка болѣе или менѣе принадлежали всѣмъ языкамъ Европы. Одна только Россія представляетъ рѣдкое явленіе великаго народа, говорящаго языкомъ своей словесности, но говорящаго, можетъ быть, лучше своей словесности. Скудость содержанія дана была нашимъ прививнымъ просвѣщеніемъ; чудная красота формы, была дана народною жизнью. Этого не должна забывать критика художества.

Направленіе, данное намъ почти за полтора столѣтія, продолжается и до нашего времени. Принимая все безъ разбора, добродушно признавая просвѣщеніемъ всякое явленіе Западнаго міра, всякую новую систему и новый оттѣнокъ системы, всякую новую моду и оттѣнокъ моды, всякій плодъ досуга Нѣмецкихъ философовъ и Французскихъ портныхъ, всякое измѣненіе въ мысли или въ бытѣ, мы еще не осмѣлились, ни разу хоть вѣжливо, хоть робко, хоть съ полу-сомнѣніемъ спросить у Запада: все ли то правда, что́ онъ говоритъ? все ли то прекрасно, что́ онъ дѣлаетъ? Ежедневно, въ своемъ, безпрестанномъ волненіи, называетъ онъ свои мысли ложью, замѣняя старую ложь можетъ быть новою, и старое безобразіе можетъ быть новымъ, и при всякой перемѣнѣ мы съ нимъ вмѣстѣ осуждаемъ прошедшее, хвалимъ настоящее и ждемъ отъ него новаго приговора, чтобы снова перемѣнить наши мысли. Какъ будто бы не постигая разницы между науками положительными, какова, напр., математика или изученіе вещественной природы, и науками догадочными, мы принимаемъ всѣ съ одинаковою вѣрою. Такъ, напр., мы вѣримъ на слово, что процессъ философскаго мышленія совершался въ Германіи совершенно послѣдовательно, хотя логическое первенство субъекта передъ объектомъ у Шеллинга основано на ошибкѣ въ исторіи философской терминологіи, и никакая сила человѣческая не свяжетъ Феноменологіи Гегеля съ его Логикой. Мы вѣримъ, что статистика имѣетъ какое-нибудь значеніе отдѣльно отъ исторіи, что политическая экономія существуетъ самобытно, отдѣльно отъ чисто-нравственныхъ побужденій, и что, наконецъ, наука права, наука, которою такъ гордится Европа, которая такъ усовершенствована, такъ обработана, которая стоитъ на такихъ твердыхъ и несокрушимыхъ основахъ, имѣетъ дѣйствительно право на имя науки, дѣйствительную основу, дѣйствительное содержаніе.

Разумѣется, я говорю не о наукѣ правъ, т. е. закона обычнаго или писаннаго, въ его положительномъ развитіи. Эта наука тоже называется наукою права, но она имѣетъ историческое значеніе и слѣдовательно неоспоримое достоинство. Я говорю о наукѣ права, какъ права самобытнаго, самостоятельнаго, носящаго въ себѣ свои собственныя начала и законы своего опредѣленія. Въ этомъ смыслѣ она не можетъ выдержать самаго легкаго анализа. Самостоятельная наука должна имѣть свои начала въ самой себѣ. Какія же начала безусловнаго права? Человѣкъ является въ совокупности силъ умственныхъ и тѣлесныхъ. Въ этомъ отношеніи онъ можетъ быть предметомъ науки чисто-опытной, человѣкознанія (антропологіи), но его силы не имѣютъ еще характера права. Эти силы могутъ быть ограничены извнѣ, силами природы, или силами другихъ людей: но и сила человѣка въ ограниченіи своемъ еще не имѣетъ значенія права. Это только сила стѣсненная. Для того, чтобы сила сдѣлалась правомъ, надобно, чтобы она получила свои границы отъ закона, не отъ закона внѣшняго, который опять не что иное какъ сила (какъ напр. завоеваніе), но отъ закона внутренняго, признаннаго самимъ человѣкомъ. Этотъ признанный законъ есть признанная имъ нравственная обязанность. Она, и только она, даетъ силамъ человѣка значеніе права. Слѣдовательно, наука о правѣ получаетъ нѣкоторое разумное значеніе только въ смыслѣ науки о самопризнаваемыхъ предѣлахъ силы человѣческой, т. е. о нравственныхъ обязанностяхъ; точно такъ, какъ геометрія не есть наука о пространствѣ, но о формахъ пространства. Съ другой стороны, понятіе объ обязанности находится въ прямой зависимости отъ общаго понятія человѣка о всечеловѣческой или всемірной нравственной истинѣ, и слѣдовательно, не можетъ быть предметомъ отдѣльнымъ для самобытной науки. Очевидно, что наука о нравственныхъ обязанностяхъ, возводящихъ силу человѣка въ право, не только находится въ прямой зависимости отъ понятія о всемірной истинѣ, будь оно философское или религіозное, но составляетъ только часть изъ его общей системы философской или религіозной. И такъ, можетъ существовать наука права по такой-то философіи или по такой-то вѣрѣ; но наука права самобытнаго есть прямая и яркая безсмыслица, и разумное толкованіе о правѣ можетъ основываться только на объявленныхъ началахъ всемірнаго знанія или вѣрованія, которыя принимаетъ такой-то или другой человѣкъ.

Если бы эти простыя истины были признаны, многія явленія ученой Западной словесности исчезли бы сами собою, не обративъ на себя вниманія, котораго они вовсе не заслуживаютъ. Такъ, напр., понятно бы стало, что идея о правѣ не можетъ разумно соединяться съ идеею общества, основаннаго единственно на личной пользѣ, огражденной договоромъ. Личная польза, какъ бы себя ни ограждала, имѣетъ только значеніе силы, употребленной съ разсчетомъ на барышъ. Она никогда не можетъ взойти до понятія о правѣ, и употребленіе слова право въ такомъ обществѣ есть не что иное, какъ злоупотребленіе и перенесеніе на торговую компанію понятія, принадлежащаго только нравственному обществу.

Такъ же точно безсмысленные толки о такъ называемомъ освобожденіи женщины или вовсе не существовали бы, или приняли бы совсѣмъ другой, разумный характеръ, котораго они лишены до сихъ поръ, если только можно признать, что они до сихъ поръ существуютъ. Многіе нападали на эти мнимыя права женщинъ, многіе заступались за нихъ, и во всемъ этомъ краснорѣчивомъ разглагольствованіи, возмутившемъ столько добрыхъ душъ и слабыхъ головъ, не были ни разу высказаны тѣ начала нравственной обязанности и истины, признанной за всемірную, на которыхъ могла бы опереться идея о правѣ и на которыхъ могъ бы, по крайней мѣрѣ, происходить разумный споръ. Очевидно, всѣ толки пошли отъ чувства справедливости, возмущеннаго дѣйствительностію жизни; но свѣтъ здраваго разума не осіялъ людей, поднявшихъ вопросъ. Противники не отдали справедливости доброму чувству (положимъ хоть и съ примѣсью страсти), которое высказалось въ первыхъ требованіяхъ освободителей женщины. Защитники не поняли всей нелѣпости своего требованія въ отдѣльности отъ общей системы правды и обязанности; и драка слѣпыхъ бойцовъ, которые пускали въ голову другъ другу надутыя фразы, была осыпана громкими рукоплесканіями Западно-Европейской публики, повторенными, быть можетъ и у насъ. Весь споръ происходилъ очевидно не въ области права писаннаго или наукообразнаго, но въ области права обычнаго; и спорящіе забыли только объ одномъ — объ опредѣленіи этого обычнаго права и объ отдѣленіи въ немъ его основъ, его положеній, отъ его злоупотребленій. Дѣйствительнымъ же предметомъ спора были, безсознательно для спорящихъ писателей и для рукоплещущей публики — не права женщины и мужчины, но ихъ нравственныя обязанности, опредѣляющія ихъ взаимныя права; обязанности, которыхъ тождество для женщины и для мужчины очевидно всякому разумному существу. Этого-то и не замѣтили, весьма естественно, вслѣдствіе привычки разсматривать право, какъ нѣчто самостоятельное, и вслѣдствіе слѣпой вѣры въ несуществующую науку.

Вообще, все мною сказанное о самобытной наукѣ отвлеченнаго права и о ложныхъ ея приложеніяхъ въ движеніи умственной жизни Западныхъ народовъ, сказано только какъ примѣръ той слѣпой довѣрчивости, съ которою мы принимаемъ всѣ притязанія Западной мысли, и какъ доказательство нашего умственнаго порабощенія. Есть, конечно, нѣкоторые мыслители, которые, проникнувъ въ самый смыслъ науки, думаютъ, что пора и нашему мышленію освободиться; что пора намъ рабствовать только истинѣ, а не авторитету Западной личности, и черпать не только изъ прежнихъ или современныхъ школъ, но и изъ того сокровища разума, которое Богъ положилъ въ нашемъ чувствѣ и смыслѣ, какъ и во всякомъ смыслѣ и чувствѣ человѣческомъ. Но безспорно, большинство нашихъ просвѣщенныхъ людей въ Россіи и особенно служителей науки находятъ до сихъ поръ, что приличіе, скромность и, вѣроятно, умственное спокойствіе повелѣваютъ намъ принимать только готовые выводы, не пускаясь еще въ темную и страшную глубину аналитическихъ вопросовъ. Споръ между этими двумя мнѣніями еще не рѣшенъ, и неизвѣстно, кто будетъ оправданъ — ученый или репетиторъ.

Предлагая свои сомнѣнія объ истинѣ не только нѣкоторыхъ выводовъ, но и нѣкоторыхъ отраслей науки Западной, я стараюсь выразиться съ приличною робостью и смиреніемъ, чувствуя (не безъ страха), что я подвергаюсь строгому приговору, изреченному г. Молчалинымъ:

Какъ намъ смѣть,
Свое сужденіе имѣть!

Вѣдь и въ наукѣ не безъ Молчалнныхъ.

То довѣрчивое поклоненіе, съ которымъ мы до сихъ поръ слѣдимъ за Западною Европейскою образованностію, было, разумѣется, еще сильнѣе, еще довѣрчивѣе въ то время, когда мы еще только начинали съ нею знакомиться, когда все ея величіе и блескъ впервыя стали поражать наши глаза, когда ея слабости, ея неполнота, ея внутренняя нестройность были еще совсѣмъ недоступны нашей критикѣ и когда самъ Западъ еще не начиналъ (какъ онъ очевидно теперь начинаетъ) сомнѣваться въ самомъ себѣ. И теперь мы стараемся подражать, но уже подражаніе наше имѣетъ изрѣдка кое-какія притязанія на оригинальность. Въ первые и, такъ сказать, наши ученическіе годы мы старались не только быть подражателями, по обратиться въ простой сколокъ съ Западнаго міра. Не для чего толковать о томъ, удалось ли намъ это, или до какой степени удалось. Уже одной страсти ко всему иноземному, уже одного ревностнаго желанія уподобиться во всемъ нашимъ иностраннымъ образцамъ было достаточно, чтобы оторвать насъ отъ своихъ коренныхъ источниковъ умственной и духовной жизни. Продолжая въ глубинѣ сердца любить родную землю, мы уже всѣми силами ума своего отрывались отъ ея исторіи и отъ ея духовной сущности. Часто говорятъ, что и всѣ народы, такъ же какъ и мы, были подражателями; что Германцы точно такъ же приняли науку и искусство отъ Рима, какъ мы отъ Романо-Германскаго міра. Это возраженіе уничтожается однимъ словомъ. Правда, что Римъ передалъ просвѣщеніе Германцу; но неправда, чтобы онъ передалъ его такъ же, какъ Германецъ Россіи. Не Франкъ-завоеватель просвѣтилъ Галла, но побѣжденный Галлъ Франка. Не отъ Норманна получилъ просвѣщеніе свое Саксонецъ (за исключеніемъ, можетъ быть, нѣкоторыхъ ничтожныхъ улучшеній во внѣшнемъ бытѣ), но побѣжденный Саксонецъ передалъ просвѣщеніе свое побѣдителю Норманну. Это доказывается не только исторіею, но и языковѣдѣніемъ. Тамъ просвѣщеніе вездѣ переходило отъ низшихъ или, по крайней мѣрѣ, среднихъ слоевъ общества въ высшіе, проникая почти весь его составъ одною силою умственнаго развитія, однимъ дыханіемъ общей жизни. Не такъ было у насъ. Одно только высшее сословіе могло воспользоваться и воспользовалось новыми пріобрѣтеніями знанія. Старое по своему родовому происхожденію отъ служилыхъ людей, новое по своему характеру сословія, оно приняло въ себя все богатство новаго просвѣщенія, поглощая его въ одномъ себѣ, замыкая его въ своемъ кругѣ и замыкаясь само этою новою, почти внѣшнею силою. Всѣ другія сословія остались чуждыми новому движенію. Они, не могли воспользоваться сокровищами науки, которая привозилась къ намъ какъ заграничный товаръ, доступный только для немногихъ, для досужихъ, для богатыхъ. Они не могли, а многіе изъ нихъ и не хотѣли, ею воспользоваться. Если даже частное усовершенствованіе, если всякое отдѣльное изобрѣтеніе, даже въ наукахъ прикладныхъ, носитъ на себѣ печать земли, въ которой оно возникло и, такъ сказать, часть ея духа: то тѣмъ болѣе цѣлая образованность, или цѣлая система знанія запечатлѣвается мѣстнымъ характеромъ той области, въ которой она развивалась, и передаетъ этотъ духъ и этотъ характеръ всякой землѣ, которая ее усвоиваетъ, и даетъ ей права гражданства. Темное чувство этой невидимой и въ то время еще несознанной опасности удаляло отъ новаго просвѣщенія множество людей и цѣлыя сословія, для которыхъ оно могло бы быть доступно; и это удаленіе, которое спасло насъ отъ полнаго разрыва со всею нашею историческою жизнію, мы можемъ и должны признать за особенное счастіе. Оно безспорно происходило изъ добраго начала, изъ того неопредѣленнаго ясновидѣнія разума человѣческаго, которое предугадываетъ многое, чему еще не можетъ дать ни имени, ни положительнаго очертанія. Къ счастію, для подкрѣпленія этого темнаго, но спасительнаго чувства, образованность иноземная, переходя къ намъ, привязалась упорно (вѣроятно она — иначе сдѣлать не могла) къ тѣмъ видимымъ и вещественнымъ формамъ, въ которыя она была облечена у Западныхъ народовъ. Ея нерусскія и необще-человѣческія начала обличались уже и тѣмъ, что не могли и не хотѣли разстаться съ своимъ Западнымъ нарядомъ. Между тѣмъ тѣ люди или сословія, въ которыхъ или жажда знанія была сильнѣе, или привязанность къ исторической старинѣ менѣе сильна, отдѣлялись все болѣе и болѣе отъ тѣхъ, которые не могли или не хотѣли послѣдовать за ними по ново-открытымъ путямъ. Казалось бы, что раздвоеніе должно было быть сильнѣе въ первые годы, когда фанатизмъ подражанія Западу былъ ревностнѣе и страстнѣе, чѣмъ въ послѣдующее время; но на дѣлѣ выходило иначе. Многіе сначала были подражателями поневолѣ и роптали на горькую необходимость науки. Всѣ, даже тѣ, которые бросились съ полнымъ сознаніемъ и страстною волею въ пути иноземнаго просвѣщенія, принадлежали Западному міру только мыслію своего, а жизнью, обычаемъ и сочувствіемъ они еще принадлежали родимой старинѣ. Люди прежняго вѣка еще не успѣли сойти въ гробъ, воспоминанія дѣтства еще связаны были съ воспоминаніями о другомъ порядкѣ вещей и мысли. Еще сильны были няньки да дядьки, да весь Русскій домъ, который не успѣлъ передѣлаться на иностранный ладъ. Но разъ принятое направленіе должно было развиваться все болѣе и болѣе уже подъ вліяніемъ не только страсти, но и логической необходимости. Старики вымирали, дома перелаживались, Европейство утверждалось, дѣти и внуки просвѣщеннаго поколѣнія были просвѣщеннѣе своихъ предшественниковъ. Система просвѣщенія, принятая извнѣ, приносила съ собою свои умственные плоды въ гордости, которая пренебрегала всѣмъ роднымъ, и свои жизненные плоды — въ оскудѣніи всѣхъ самыхъ естественныхъ сочувствій. Раздвоеніе утвердилось надолго!

Очевидно, что при такомъ гордомъ самодовольствіи людей просвѣщенныхъ, даже формальное, наукообразное знаніе ихъ о Россіи должно было ограничиться весьма тѣсными предѣлами, ибо въ нихъ исчезло самое желаніе знать ее; но еще болѣе должно было пострадать другое высшее, жизненное знаніе, необходимое для общества такъ же, какъ и для человѣка. Общество, такъ же какъ человѣкъ, сознаётъ себя не по логическимъ путямъ. Его сознаніе есть самая его жизнь; оно лежитъ въ единствѣ обычаевъ, въ тождествѣ нравственныхъ или умственныхъ побужденій, въ живомъ и безпрерывномъ размѣнѣ мысли, во всемъ томъ безпрестанномъ волненіи, которымъ зиждутся народъ и его внутренняя исторія. Оно принадлежитъ только личности народа, какъ внутреннее, жизненное сознаніе человѣка принадлежитъ только собственной его личности. Оно недоступно ни для иностранца, ни для тѣхъ членовъ общества, которые волею или неволею отъ него уединились. Это жизненное сознаніе, такъ же какъ его отсутствіе, выражается во всемъ. Иностранецъ, какъ бы онъ ни овладѣлъ чужимъ языкомъ, никогда не обогатитъ его словесности: онъ всегда будетъ писателемъ безжизненнымъ и безсильнымъ. Ему останутся всегда чуждыми тѣ необъяснимыя прихоти нарѣчія, въ которыхъ выражается вся прелесть, вся оригинальность, вся подвижность народной физіономіи. Намъ, Русскимъ, это особенно замѣтно: и въ неудачныхъ попыткахъ нашихъ соотечественниковъ выражать свои благопріобрѣтенныя мысли на благопріобрѣтенныхъ языкахъ, и въ неудачныхъ попыткахъ многихъ Русскихъ писателей, рожденныхъ не въ Россіи, блеснуть на поприщѣ нашей словесности слишкомъ поздно и слишкомъ книжно пріобрѣтеннымъ знаніемъ Русскаго языка. Языкъ, чтобы быть послушнымъ и художественнымъ орудіемъ нашей мысли, долженъ быть не только частью нашего знанія, но частью нашей жизни, частью насъ самихъ. Отъ того-то иностранецъ или человѣкъ, удаленный отъ живаго говора народнаго, долженъ довольствоваться языкомъ книжнымъ. Пусть на немъ выражаетъ онъ мысль свою, и можетъ быть, достоинствомъ мысли сколько-нибудь выкупится вялость выраженія; но для избѣжанія всеобщаго смѣха, пусть онъ удержится отъ всякихъ притязаній на поддѣлку подъ живую рѣчь. Мы видѣли этому недавній примѣръ. Московское нарѣчіе часто замѣняетъ буквы а и я въ родительномъ падежѣ именъ мужескаго рода, обозначающихъ предметы неодушевленные, буквами у и ю; вздумалось инымъ литераторамъ поддѣлаться подъ эту особенность нарѣчія, которое составляетъ главную основу нашего разговорнаго и книжнаго языка, и пошли они вездѣ, безъ разбора, изгонять буквы а и я изъ родительнаго падежа и замѣнять ихъ буквами у и ю. Намѣреніе было доброе и очевидно лестное для насъ, Москвичей; но, къ несчастію, литераторы-нововводители не знали, что по большей части буква у не имѣетъ никакого права становиться на мѣсто а, потому что звукъ, которымъ Московское нарѣчіе оканчиваетъ родительный падежъ мужскихъ именъ, есть, по большей части, звукъ средній, котораго нельзя выражать звукомъ у, что, сверхъ того, самое употребленіе слова, болѣе или менѣе опредѣленное, измѣняетъ окончаніе этаго падежа (такъ, напр., при указаніи и при опредѣленныхъ прилагательныхъ, а сохраняетъ почти все свое нолнозвучіе), и что, наконецъ, не всѣ согласныя одинаково терпятъ послѣ себя измѣненіе буквы а въ букву у или въ средній звукъ (такъ, напр., п не всегда допускаетъ эту перемѣну, буква в допускаетъ весьма рѣдко, буква б не допускаетъ почти никогда). Общій смѣхъ читателей былъ наградою за попытку, которая, можетъ быть, заслуживала благодарности; но эта неудача должна служить урокомъ для тѣхъ, которые думаютъ, что вдали отъ живой рѣчи можно поддѣлаться подъ ея прихотливое разнообразіе. Она вообще не дается ни иностранцу, ни колонисту, какъ замѣтилъ одинъ Англійскій критикъ Американскому писателю. Точно такія же причины объясняютъ другую, истинно грустную неудачу. Давно уже люди благонамѣренные и человѣколюбивые, истинные ревнители просвѣщенія, замѣтили недостатокъ книгъ для народнаго чтенія. Усердно и не безъ искусства старались они пособить этому недостатку и издали много книгъ, которыя принесли бы, вѣроятно, немалую пользу, если бы народъ ихъ покупалъ или, покупая, читалъ. Къ несчастію, умственная пища, приготовленная просвѣщенною благонамѣренностью, до сихъ поръ очевидно не соотвѣтствуетъ потребностямъ благодѣтельствованнаго народа. И эта неудача происходитъ также отъ отсутствія живаго сочувствія и живаго сознанія. Русскій человѣкъ, какъ извѣстно, охотно принимаетъ науку; но онъ вѣритъ также и въ свой природный разумъ.

Наука должна расширять область человѣческаго знанія, обогащать его данными и выводами; но она должна помнить, что ей самой приходится многому и многому учиться у жизни. Безъ жизни она такъ же скудна, какъ жизнь безъ нея, можетъ быть еще скуднѣе. Темное чувство этой истины живетъ и въ томъ человѣкѣ, котораго разумъ не обогащенъ познаніями. Поэтому ученый долженъ говорить съ неученымъ не снисходительно, какъ высшій съ низшимъ, не жалкой фистулой, какъ взрослый съ младенцемъ; но просто и благородно, какъ мыслящій съ мыслящимъ. Онъ долженъ говорить собственнымъ своимъ языкомъ, а не поддѣлываться подъ чужой, который называетъ народнымъ. Эта поддѣлка не что иное, какъ гримаса. Эта народность не доходитъ до деревни и не переходитъ за околицу барскаго двора. Прежде же всего надобно узнать, т. е. полюбить ту жизнь, которую хотимъ обогатить наукою. Эта жизнь, полная силы преданія и вѣры, создала громаду Россіи прежде, чѣмъ иностранная наука пришла позолотить ея верхушки. Эта жизнь хранитъ много сокровищъ не для насъ однихъ, но можетъ быть, и для многихъ, если не для всѣхъ народовъ.

По мѣрѣ того, какъ высшіе слои общества, отрываясь отъ условій историческаго развитія, погружались все болѣе и болѣе въ образованность, истекающую изъ иноземнаго начала; по мѣрѣ того, какъ ихъ отторженіе становилось все рѣзче и рѣзче, умственная дѣятельность ослабѣла и въ низшихъ слояхъ. Для нихъ нѣть отвлеченной науки, отвлеченнаго знанія; для нихъ возможно только общее просвѣщеніе жизни, а это общее просвѣщеніе, проявляемое только въ постоянномъ круговращеніи мысли (подобномъ кровообращенію въ человѣческомъ тѣлѣ) становится невозможнымъ при раздвоеніи въ мысленномъ строеніи общества. Въ высшихъ сословіяхъ проявлялось знаніе, но знаніе вполнѣ отрѣшенное отъ жизни; въ низшихъ — жизнь, никогда не восходящая до сознанія. Художеству истинному, живому, свободно творящему, а не подражательному, не было мѣста, ибо въ немъ является сочетаніе жизни и знанія, — образъ самопознающейся жизни. Примиреніе было невозможно: наука, хотя и односторонняя, не могла отказаться отъ своей гордости, ибо она чувствовала себя лучшимъ плодомъ великаго Запада; жизнь не могла отказаться отъ своего упорства, ибо она чувствовала, что создала великую Россію. Оба начала оставались безплодными въ своей болѣзненной односторонности.

На первый взглядъ безсиліе жизни, отрѣшенной отъ знанія и отъ художества, покажется понятнѣе, чѣмъ безсиліе знанія отрѣшеннаго отъ жизни; ибо жизнь имѣетъ характеръ мѣстный, знаніе же — характеръ общій, всечеловѣческій. Добросовѣстное или безпристрастное разсмотрѣніе вопроса разрѣшаетъ эти сомнѣнія. Наука раздѣляется на науку положительную или простое изученіе законовъ видимой природы и на науку догадочную или изученіе законовъ духа человѣческаго и его проявленій. Изучать законы своего духа можетъ человѣкъ только въ полнотѣ своей духовной, слѣдовательно личной и общественной жизни; ибо только въ этой полнотѣ можетъ онъ видѣть ихъ проявленіе. И такъ, вторая и, можетъ быть, важнѣйшая отрасль науки дѣлается почти невозможною при внутреннемъ раздвоеніи общественнаго просвѣщенія. Сверхъ того, наука, въ своей, можетъ быть, подчиненной формѣ опыта или наблюденія, есть опять только плодъ стремленія духа человѣческаго къ знанію, плодъ жизни, отчасти созрѣвающей, слѣдовательно въ обоихъ случаяхъ она требуетъ жизненной основы. У насъ она не была плодомъ нашей мѣстной, исторической жизни. Съ другой стороны, самымъ перенесеніемъ своимъ въ Россію и на нашу почву, она отторгалась отъ своихъ западныхъ корней и отъ жизни, которая ее произвела.

Въ такомъ-то видѣ представлялись до сихъ поръ у насъ: просвѣщеніе и общество, принявшее его въ себя: оба носили на себѣ какой-то характеръ колоніальный, характеръ безжизненнаго сиротства, въ которомъ всѣ лучшія требованія души невольно уступаютъ мѣсто эгоистическому самодовольству и эгоистической расчетливости.

Такова худшая и самая неутѣшительная сторона нашего высшаго просвѣщенія; но не должно забывать, что нѣтъ почти такого явленія въ мірѣ, которое бы подчинялось какому-нибудь одному закону и не подвергалось въ то же время вліянію другихъ часто противоположныхъ законовъ. Характеръ, который я назвалъ колоніальнымъ, составляетъ, безъ сомнѣнія главную и преобладающую черту науки, принятой нами отъ Запада, и общества нашего, во сколько оно эту науку приняло; но исторія, но привычки, но воспоминанія, но любовь къ своей землѣ, но безпрестанныя сношенія съ мѣстною жизнію не вполнѣ утратили свои права. Отъ этого остатка собственно нашей народной жизни въ насъ происходятъ всѣ лучшія явленія нашей образованности, нашего художества, нашего быта, все, что въ насъ не мертво, небезсильно, небезплодно. Къ несчастію, сѣмена добраго въ насъ самихъ вполнѣ развиться не могутъ отъ нашего внутренняго раздвоенія, и намъ недоступно то жизненное сознаніе Россіи, которое составляетъ необходимое и, можетъ быть, главное средоточіе народнаго просвѣщенія. Отъ этого для насъ невозможны ни справедливая оцѣнка самихъ себя, ни ясное и здравое понятіе о многихъ и, можетъ быть, самыхъ важныхъ явленіяхъ нашей исторіи. Этому не трудно бы было найти примѣръ. Недавно неутомимѣйшій изъ историковъ нашихъ, въ жизнеописаніи великаго полководца, сдѣлалъ сравненіе между Петромъ І-мъ и Екатериною ІІ-ю и призналъ въ Петрѣ генія, а въ Екатеринѣ только необыкновенный умъ. На это въ одномъ изъ нашихъ журналовъ отвѣчалъ критикъ весьма дѣльною статьею, въ которой выставлены промахи историка, какъ кажется, мало свѣдущаго въ дѣлѣ военномъ, и возобновлено сравненіе между Петромъ и Екатериною, только съ совершенно другимъ выводомъ. Въ Екатеринѣ признается геній, а въ Петрѣ гораздо болѣе необычайная сила воли, чѣмъ геній. Кажется, наука можетъ согласиться и съ критикомъ, и съ историкомъ, безъ большого ущерба и безъ большой пользы для себя: тонкія различія между необыкновенною волею и геніемъ, между геніемъ и необыкновеннымъ умомъ принадлежатъ къ вопросамъ личнаго убѣжденія и мало обогащаютъ положительное знаніе. Но въ этомъ спорѣ высказаны факты довольно любопытные. Критикъ, разбирая дѣла Петровы, дѣлаетъ слѣдующее заключеніе, основанное на довольно вѣрныхъ численныхъ данныхъ: «Государство было истощено, народонаселеніе истреблено, природные жители бросали кровъ родной и бѣжали далеко отъ родины. Въ селеніяхъ оставались старый да малый, и нищета дошла до крайности».

На это редакція журнала дѣлаетъ слѣдующее примѣчаніе: «Между дѣйствіями Петра и Екатерины лежитъ полвѣка; а если взглянуть на Россію въ томъ видѣ, какъ оставилъ ее Петръ (въ подлинникѣ сказано: «считалъ», вѣроятно опечатка), и на Россію, какъ приняла Екатерина, то можно подумать, что между этими двумя эпохами протекли столѣтія». Со всѣмъ этимъ можно согласиться; но спрашивается: если такая огромная перемѣна произошла съ Россіею между концомъ царствованія Петра и началомъ царствованія Екатерины ІІ-й, кому же должно приписать эту перемѣну? Конечно не Екатеринѣ І-ой, не Петру ІІ-му (отрадно, но слишкомъ на короткое время блеснувшему для Россіи) и не Аннѣ Ивановнѣ, къ несчастію, связавшей имя свое съ ужасами Бирона. Вся слава этаго возрожденія принадлежитъ очевидно Елисаветѣ, той самой, при которой Россія покорила всю восточную Пруссію съ Берлиномъ включительно, при которой выстроены наши лучшія зданія, при которой основанъ Московскій Университетъ и при которой старый завѣтъ Мономаха утвержденъ закономъ, вѣчно памятнымъ для насъ и завиднымъ для Запада. А объ Елисаветѣ не упомянуто ни полсловомъ. Есть въ исторіи Русской эпохи боевой славы, великихъ напряженій, громкихъ дѣяній, блеска и шума въ мірѣ. Кто ихъ не знаетъ? Но есть другія лучшія эпохи, эпохи, въ которыхъ работа внутренняго роста государственнаго и народнаго происходила ровно, свободно, легко и, такъ сказать, весело, наполняя свѣжею кровью вещественный составъ общества, наполняя новыми силами его составъ духовный. И объ этихъ эпохахъ никто не говоритъ. Таково царствованіе Елисаветы Петровны, таково время царя Алексѣя Михайловича (хоть онъ и забавлялся купаньемъ стольниковъ, опоздавшихъ на службу и, можетъ быть, слишкомъ часто, соколиною охотою), таково царствованіе послѣдняго изъ вѣнценосцевъ Рюрикова рода (хоть онъ и любилъ, можетъ быть черезъ чуръ, звонъ колоколовъ). Объ нихъ мало говорятъ историки, но долго помнитъ народъ; надъ ихъ лѣтописью засыпаютъ дѣти, но задумываются мужи. При нихъ благоденственно развивается внутренняя самобытная мощь страны, и славны тѣ царскія имена, съ которыми связана память этихъ великихъ эпохъ. Не помнить объ нихъ значитъ не имѣть истиннаго знанія и истиннаго просвѣщенія.

Просвѣщеніе не есть только сводъ и собраніе положительныхъ знаній: оно глубже и шире такого тѣснаго опредѣленія. Истинное просвѣщеніе есть разумное просвѣтлѣніе всего духовнаго состава въ человѣкѣ или народѣ. Оно можетъ соединяться съ наукою, ибо наука есть одно изъ его явленій, но оно сильно и безъ наукообразнаго знанія; наука же (одностороннее его развитіе) безсильна и ничтожна безъ него. Нѣкогда оно было и у насъ, не смотря на нашу бѣдность въ наукообразномъ развитіи, и отъ него остались великіе, но слишкомъ мало замѣченные слѣды. Я не говорю о чужихъ краяхъ. Сравненіе съ ними слишкомъ затруднительно и слишкомъ подвержено спорамъ, потому что всякому образованному Русскому все-таки естественно кажется, что человѣкъ, который говорить только по-французски или по-нѣмецки, образованнѣе того, кто говоритъ только по-русски; но если сравнить безпристрастно Среднюю или Сѣверную Россію съ Западною, то мысль моя будетъ довольно ясна. Нѣтъ сомнѣнія, что просвѣщеніе Западнаго Русса далеко уступаетъ во всѣхъ отношеніяхъ просвѣщенію его Восточнаго брата; а между тѣмъ образованное общество въ Западной Россіи, конечно, не уступаетъ намъ нисколько въ знаніяхъ, а въ старину далеко и далеко насъ превосходило. Откуда же эта разница? Не очевидно ли отъ того, что на Западѣ Россіи рано произошло раздвоеніе между жизнію народною и знаніемъ высшаго сословія, тогда какъ у насъ, при всей скудости наукообразнаго знанія, живое начало просвѣщенія долго соединяло въ одно цѣльное единство весь общественный организмъ. Разумное просвѣтленіе духа человѣческаго есть тотъ живой корень, изъ котораго развиваются и наукообразное знаніе, и такъ называемая цивилизація или образованность; оно есть самая жизнь духа въ ея лучшихъ и возвышеннѣйшихъ стремленіяхъ. Наука не заключаетъ еще въ себѣ живыхъ началъ образованности. Нерѣдко случается намъ видѣть многостороннихъ ученыхъ; которыхъ нельзя назвать образованными людьми. Наука можетъ разниться степенями своими по состояніямъ, по богатству, по досугамъ и по другимъ случайностямъ жизни; просвѣщеніе есть общее достояніе и сила цѣлаго общества и цѣлаго народа. Этою силою отстоялся Русскій человѣкъ отъ многихъ бѣдъ въ прошедшемъ, и этою силою будетъ онъ крѣпокъ въ будущемъ. Россія приняла въ свое великое лоно много разныхъ племёнъ, Финновъ при-Балтійскихъ, при-Волжскихъ Татаръ, Сибирскихъ Тунгузовъ, Бурятъ и др.; но имя, бытіе и значеніе получила она отъ Русскаго народа (т. е. человѣка Великой, Малой, Бѣлой Руси). Остальные должны съ нимъ слиться вполнѣ: разумные, если поймутъ эту необходимость; великіе, если соединятся съ этою великою личностью; ничтожные, если вздумаютъ удерживать свою мелкую самобытность. Русское просвѣщеніе — жизнь Россіи.

Наука подвинулась у нась довольно далеко. Она начинаетъ отрѣшаться отъ мѣстныхъ иноземныхъ началъ, съ которыми она была смѣшана въ своемъ первомъ возрастѣ. Мужаясь и укрѣпляясь, она должна стремиться и уже стремится къ соединенію съ Русскимъ просвѣщеніемъ; она начинаетъ черпать изъ этого роднаго источника, котораго прозрачная глубина (созданіе чистаго и ранняго Христіанства) одна можетъ исцѣлить глубокую рану нашего внутренняго раздвоенія[1]. Намъ уже позволительно надѣяться на свою живую науку, на свое свободное художество, на свое крѣпкое просвѣщеніе, соединяющее въ одно жизнь и знаніе; и точно такъ, какъ мысль иноземная являлась у насъ въ своей иноземной формѣ, точно также просвѣщеніе родное проявится въ образахъ и, такъ сказать, въ нарядѣ Русской жизни. Видимое есть всегда только оболочка внутренней мысли. Обрядъ дѣло великое: это художественный символъ внутренняго единства, у насъ — единства народа, широко раскинувшагося отъ береговъ Вислы и горъ Карпатскихъ до береговъ Тихаго Океана. Нѣтъ сомнѣнія, что наука совершитъ то, что она разумно начала и что она соединится съ истиннымъ просвѣщеніемъ Россіи посредствомъ строгаго анализа въ путяхъ историческихъ, посредствомъ теплаго сочувствія въ изученіи современнаго, посредствомъ безпристрастной оцѣнки всякой истины, откуда бы она ни являлась, и любви ко всему доброму, гдѣ бы оно ни высказывалось.

Тогда будетъ и у насъ то жизненное сознаніе, которое необходимо всякому народу и которое обширнѣе и сильнѣе сознанія формальнаго и логическаго. Тогда и крайнее наше теперешнее смиреніе передъ всѣмъ иноземнымъ и наши попытки на хвастовство, въ которыхъ самоуниженіе проглядываетъ еще ярче, чѣмъ въ откровенномъ смиреніи, замѣнятся спокойнымъ и разумнымъ уваженіемъ нашихъ исконныхъ началъ. Тогда мы не будемъ сбивать съ толку иноземцевъ ложными показаніями о самихъ себѣ, и Западная Европа забудетъ или предастъ презрѣнію тѣхъ жалкихъ писателей, о которыхъ одинъ разсказъ уже внушаетъ намъ тяжелое чувство досады, нѣсколько самолюбивой, и грусти истинно человѣческой.

Мнѣніе Русскихъ объ иностранцахъ

Напечатано въ Московскомъ Сборникѣ 1846 года, изданія В. А. Панова.

Et tu quoque! И ты на меня нападаешь, и ты меня обвиняешь въ несправедливости къ Русскимъ и въ пристрастномъ судѣ надъ иностранцами. Ты говоришь, что время безусловнаго поклоненія всему Западному миновалось, что мы осуждаемъ строго, иногда даже слишкомъ строго, недостатки, ошибки и пороки нашихъ Европейскихъ братій, и что съ своей стороны они часто говорятъ о нашей Руси съ уваженіемъ и доброжелательствомъ. Скажу тебѣ сперва нѣсколько словъ въ отвѣтъ на вторую твою критику: твои цитаты изъ иностранныхъ писателей не доказываютъ ровно ничего. Кому неизвѣстно, что иногда случается Французу, или Нѣмцу, или Англичанину, отозваться о Россіи съ какимъ-то милостивымъ снисхожденіемъ, нѣсколько похожимъ на доброжелательство; но что жъ изъ этого? Я могъ бы тебѣ даже назвать Нѣмецкаго путешественника Блазіуса, который съ рѣдкимъ умомъ и безпристрастіемъ такъ оцѣнилъ Россію, что большей части изъ насъ Русскихъ можно бы было у него поучиться; но что же это доказываетъ? Дѣло не въ исключеніяхъ — они не имѣютъ никакой важности — будь они въ видѣ добраго слова, изрѣдка вымолвленнаго какимъ-нибудь избраннымъ умомъ, будь они въ видѣ какой-нибудь остервенѣлой клеветы или нелѣпости, вырвавшейся изъ низкой души или низкой страсти иностранца. Пусть Нѣмецкій проповѣдникъ сказалъ, что въ дни освобожденія Европы отъ Наполеона доблестные Германцы шли впередъ, сокрушая полчища вражія, а что за ними вслѣдъ ползли (kroolien) 200.000 Русскихъ, которые болѣе мѣшали, чѣмъ помогали подвигамъ сыновъ Германіи; пусть Англійскій духовный журналъ (Church Q. R.) объявляетъ, что лучшій кавалерійскій полкъ въ Россіи убѣжитъ передъ любою сотнею Лондонскихъ сидѣльцевъ, въ первый разъ посаженныхъ на лошадь; пусть Французскій духовный журналъ (Univers Catholique) печатаетъ, что, по ученію церкви Греческой и Русской, стоитъ только сварить тѣло покойника въ винѣ, чтобы доставить ему царство небесное, — какое до этого дѣло? Не по мелочамъ и не по исключеніямъ должно судить. Мнѣніе Запада о Россіи выражается въ цѣлой физіономіи его литературы, а не въ отдѣльныхъ и никѣмъ не замѣчаемыхъ явленіяхъ. Оно выражается въ громадномъ успѣхѣ всѣхъ тѣхъ книгъ, которыхъ единственное содержаніе есть ругательство надъ Россіею, а единственное достоинство — явно высказанная ненависть къ ней; оно выражается въ тонѣ и въ отзывахъ всѣхъ Европейскихъ журналовъ, вѣрно отражающихъ общественное мнѣніе Запада. Вспомни обо всемъ этомъ и скажи по совѣсти — былъ ли я правъ? Тебѣ не хотѣлось бы сознаться въ истинѣ моихъ словъ; тебѣ, какъ Русскому человѣку, жаждущему человѣческаго сочувствія, хотѣлось бы увѣриться въ сочувствіи Западныхъ народовъ къ намъ; тебѣ больно встрѣчать вражду тамъ, гдѣ ты желалъ бы встрѣтить чувство братской любви. Все это прекрасно, все это дѣлаетъ честь тебѣ. Но повѣрь мнѣ, всякое самообольщеніе вредно. Истину должно признавать, какъ бы она ни была для насъ горька; надобно ей глядѣть въ глаза прямо, и въ этомъ зеркалѣ всегда прочтешь какой-нибудь полезный урокъ, какой-нибудь справедливый укоръ за ошибку, вольную или невольную. Въ статьѣ моей «Мнѣніе иностранцевъ о Россіи» я отдалъ добросовѣстный отчетъ въ чувствахъ, которыя Западъ питаетъ къ намъ. Я сказалъ, что это смѣсь страха и ненависти, которые внушены нашею вещественною силою, съ неуваженіемъ, которое внушено нашимъ собственнымъ неуваженіемъ къ себѣ. Это горькая, но полезная истина. Nosce te ipsum (знай самого себя): начало премудрости. Я не винилъ иностранцевъ, ихъ ложныя сужденія внушены имъ нами самими; но я не винилъ и насъ, — ибо наша ошибка была плодомъ нашего историческаго развитія. Пора признаться, пора и одуматься.

Ты не правъ и въ другомъ своемъ обвиненіи. Правда, мы, по-видимому, строже прежняго судимъ явленія Западнаго міра, мы даже часто судимъ слишкомъ строго. «Вотъ это, говоримъ мы, хорошо и достойно подражанія; но вотъ это дурно, недостойно народовъ просвѣщенныхъ и противно человѣческому чувству: этого мы избѣгаемъ». Въ своихъ одностороннихъ сужденіяхъ, утративъ понятіе объ жизненномъ единствѣ, мы часто произвольно отдѣляемъ жизненныя явленія, которыя въ дѣйствительности неразлучны другъ съ другомъ и связаны между собою узами неизбѣжной зависимости. Такимъ образомъ мы даемъ себѣ видъ строгихъ и безпристрастныхъ судей, свободныхъ отъ прежняго рабскаго поклоненія и отъ прежней безразборчивой подражательности. Но все это не иное что, какъ обманъ. Насъ уже нельзя назвать поклонниками Франціи, или Англіи, или Германіи — мы не принадлежимъ никакой отдѣльной школѣ: мы эклектики въ своемъ поклоненіи; но точно такъ же рабски преклоняемъ колѣна предъ своими кумирами. Свобода мысли и сужденій невозможна безъ твердыхъ основъ, безъ данныхъ, сознанныхъ или созданныхъ самобытною дѣятельностію духа, безъ такихъ данныхъ, въ которыя онъ вѣритъ съ твердою вѣрою разума, съ теплою вѣрою сердца. Гдѣ эти данныя у насъ? Эклектизмъ не спасаетъ отъ суевѣрія, и едва ли даже суевѣріе эклектизма не самое упорное изо всѣхъ: оно соединяется съ какою-то самодовольною гордостью и утѣшаетъ себя мнимою дѣятельностію лѣниваго разсудка. Въ статьѣ моей, напечатанной въ 4-мъ № Москвитянина, я показалъ историческій ходъ новѣйшей науки и ея развитія въ Россіи; я показалъ иноземное начало этой науки, ея исключительность и необходимое послѣдствіе ея односторонняго развитія — глубокій и до сихъ поръ не исцѣленный разрывъ въ умственной и духовной сущности Россіи, разрывъ между ея самобытною жизнію и ея прививнымъ просвѣщеніемъ. Отъ этого разрыва произошли въ жизни безсознательность и неподвижность, въ наукѣ безсиліе и безжизненность. Едва ли эти положенія можно чѣмъ-нибудь оспорить.

Поверхностный взглядъ на наше просвѣщеніе и на то общество, въ которомъ оно заключено, очень обманчивъ. Познанія, по-видимому, такъ разнообразны и обширны, умственныя способности такъ развиты, ясность и быстрота понятій доведены до такой высокой степени, что изумишься по неволѣ. Чего бы, кажется, не ожидать отъ такого остроумія, отъ такого мысленнаго богатства? Какихъ великихъ открытій въ наукѣ, какихъ чудныхъ приложеній въ жизни, какихъ быстрыхъ шаговъ впередъ для цѣлой массы народа и для всего человѣчества? А что же выходитъ на повѣрку? Всѣ эти познанія, вся эта умственная живость остаются безъ плода. Я не говорю уже, что они безплодны до сихъ поръ для человѣчества, безплодны для народа, которому они совершенно чужды, но они остались безплодны для самой науки. Въ этомъ мы можемъ и должны сознаться съ смиреннымъ убѣжденіемъ. Весь этотъ блескъ ума едва ли выдумалъ порядочную мышеловку. Таково послѣдствіе разрыва между просвѣщеніемъ и жизнію. При немъ умственное развитіе заключается въ самые тѣсные предѣлы. Разумъ безъ силы и полноты остается въ мертвенномъ усыпленіи, и всѣ способности человѣка исчезаютъ въ одностороннемъ развитіи поверхностнаго разсудка, лишеннаго всякой творческой силы. Всеразлагающій анализъ въ наукѣ, но анализъ безъ глубины и важности, безнадежный скептицизмъ въ жизни, холодная и жалкая иронія, смѣющаяся надъ всѣмъ и надъ собою въ обществѣ, — таковы единственныя принадлежности той степени просвѣщенія, которой мы покуда достигли. Но умъ человѣческій не можетъ оставаться въ этомъ мертвенномъ безсиліи. Лишенная самобытныхъ началъ, неспособная создать себѣ собственную творческую дѣятельность, оторванная отъ жизни народной, наша наука питается безпрестаннымъ приливомъ изъ тѣхъ областей, въ которыхъ она возникла и изъ которыхъ къ намъ перенесена. Она всегда учена заднимъ числомъ; а общество, которое служитъ ей сосудомъ, по неволѣ и безсознательно питаетъ раболѣпное почтеніе къ тому міру, отъ котораго получаетъ свою умственную пищу. Какъ бы оно, по-видимому, ни гордилось, какъ бы оно строго ни судило о разнообразныхъ явленіяхъ Запада, которыхъ часто не понимаетъ (какъ разсудокъ вообще никогда не понимаетъ жизненной полноты), оно болѣе чѣмъ когда-нибудь рабствуетъ безсознательно передъ своими Западными учителями, и къ несчастію еще рабствуетъ охотно, потому что для его гордости отраднѣе поклоняться жизни, которую оно захотѣло (хотя и неудачно) къ себѣ привить, чѣмъ смириться, хоть на время, передъ тою жизнію, съ которою оно захотѣло (и къ несчастью слишкомъ удачно) разорвать всѣ свои связи.

Признавъ нѣкоторое развитіе способностей аналитическихъ въ нашемъ, такъ называемомъ, просвѣщенномъ обществѣ, по-видимому, допустилъ я и возможность неограниченнаго наукообразнаго развитія, ибо анализъ составляетъ всю сущность науки; но дѣйствительно такой выводъ былъ бы ложный. Въ успѣхахъ науки строгій и всеразлагающій анализъ постоянно сопровождается творческою силою синтеза, тѣмъ ясновидящимъ гаданіемъ, которое въ людяхъ, одаренныхъ геніемъ, далеко опережаетъ медленную повѣрку опыта и анализа, предчувствуя и предсказывая будущіе выводы и всю полноту и величіе еще несозданной науки. Это явленіе есть явленіе жизненное; оно замѣтно въ Кеплерахъ, въ Ньютонахъ, въ Лейбницахъ, въ Кювье и въ другихъ имъ подобныхъ подвижникахъ мысли; но оно невозможно тамъ, гдѣ жизнь изсякла или заглохла. Сверхъ того, самая способность аналитическая раздѣляется на многія степени, и высшія изъ нихъ доступны только тому человѣку или тому обществу, которые чувствуютъ въ себѣ богатство жизни, не боящейся анализа и его всеразлагающей силы. У нихъ, и только у нихъ, наука имѣетъ истинную и внутреннюю свободу, необходимую для ея развитія и процвѣтанія. У насъ анализъ возможенъ, но только въ своихъ низшихъ степеняхъ. При нашей ученической зависимости отъ Западнаго міра, мы только и можемъ позволить себѣ поверхностную повѣрку его частныхъ выводовъ и никогда не можемъ осмѣлиться подвергнуть строгому допросу общія начала или основы его системъ. Я уже показалъ это въ отношеніи къ философіи, къ политической экономіи и къ статистикѣ, показалъ подробнѣе въ отношеніи къ праву, и могъ бы показать еще съ бо̀льшею подробностію въ отношеніи къ наукамъ историческимъ, которыя, по общему мнѣнію, особенно процвѣтаютъ въ нашъ вѣкъ, но которыя дѣйствительно находятся въ состояніи жалкаго безсилія и едва заслуживаютъ имя науки.

Грубый партикуляризмъ или изложеніе происшествій въ ихъ случайномъ сцѣпленіи, безъ всякой внутренней связи: такова общая система исторіи въ томъ видѣ, въ которомъ она до сихъ поръ является на Западѣ. Большее или меньшее остроуміе писателя, болѣе или менѣе художественный разсказъ, большая или меньшая вѣрность съ подлинными документами, большая или меньшая тонкость или удача въ частныхъ догадкахъ — составляютъ единственное различіе между современными историческими произведеніями: система же остается все та же, у Ранке, какъ у Галлама, у Гфрёрера такъ же какъ у Неандера, у Тьери и Шлоссера такъ же, какъ у Тьера въ его занимательной, но мелкой и близорукой исторіи великихъ происшествій недавно-минувшаго времени. Были на Западѣ попытки выйти изъ этого тѣснаго круга и возвысить исторію до степени истинной науки; иныя попытки были въ смыслѣ религіозномъ, иныя въ смыслѣ философскомъ; но всѣ эти попытки, не смотря на большее или меньшее достоинство писателей (напр., Боссюэта и Лео) остались безуспѣшными. Яснѣе другихъ понялъ жалкое состояніе историческихъ наукъ послѣдній изъ великихъ философовъ Германіи, человѣкъ, который сокрушилъ все зданіе Западной философіи, положивъ на него послѣдній камень, — Гегель. Онъ старался создать исторію, соотвѣтствующую требованіямъ человѣческаго разума и создалъ систематическій призракъ, въ которомъ строгая логическая послѣдовательность или мнимая необходимость служитъ только маскою, за которою прячется неограниченный произволъ ученаго систематика. Онъ просто понялъ исторію наизворотъ, принявъ современность или результатъ вообще за существенное и необходимое, къ которому необходимо стремилось прошедшее; между тѣмъ какъ современное или результатъ могутъ быть поняты разумно только тогда, когда они являются какъ выводъ изъ данныхъ, предшествовавшихъ имъ въ порядкѣ времени. Его система историческая, основанная на какомъ-то мистическомъ понятіи о собирательномъ духѣ собирательнаго человѣчества, не могла быть принята: она была осыпана похвалами и отчасти заслуживала ихъ не только по остроумію частныхъ выводовъ, но и по глубокимъ, требованіямъ, высказаннымъ Гегелемъ въ этой части науки, какъ и во всѣхъ другихъ; но она осталась безъ плодовъ, по той простой причинѣ, что она дѣйствительно безплодна и смѣшна; она идетъ подъ рядъ къ его математическимъ системамъ (см. разсужденіе объ узловыхъ линіяхъ въ отдѣленіи логики, о количествѣ), по которымъ формула факта признается за его причину, и по которымъ земля кружится около солнца не вслѣдствіе борьбы противоположныхъ силъ, а вслѣдствіе формулы элипсиса (изъ чего слѣдуетъ заключить, что ядро и бомба летятъ не вслѣдствіе порохового взрыва, а вслѣдствіе формулы параболоида). Историческая система Гегеля такъ же не разумна, какъ и его математическія умозрѣнія; но она безконечно важна потому, что доказываетъ, какъ глубоко этотъ великій умъ понималъ ничтожность современной исторической науки[2]. Послѣ неудачи великаго мыслителя, прежній партикуляризмъ остался опять единственною системою.

Положеніе наше въ отношеніи къ исторіи было особенно выгодно. Воззрѣніе историка на прошедшую судьбу и жизнь человѣчества зависитъ по необходимости отъ самой жизни народа или общества народовъ, которому онъ принадлежитъ; по этому самому нѣкоторая односторонность въ понятіяхъ и сужденіяхъ историческихъ неизбѣжна, какъ слѣдствіе односторонности, принадлежащей всякому народу или всякому обществу народовъ. Сдѣланное однимъ пополняется и усовершенствуется другими пародами, по мѣрѣ ихъ вступленія на поприще дѣятельности въ наукахъ и просвѣщеніи. Это пополненіе трудовъ нашихъ Европейскихъ братій было нашимъ дѣломъ и нашею обязанностію. Къ тому же, самая исторія Запада, едва ли не важнѣйшая часть всемірной исторіи, невозможная для Западныхъ писателей (ибо въ ихъ крови, несознательно для нихъ самихъ, живутъ и кипятъ страсти, пороки, предразсудки и ошибки предшествовавшихъ имъ поколѣній), была возможна только для насъ; но и въ этомъ дѣлѣ, не смотря на всѣ выгоды своего положенія, не смотря на явную потребность въ самой наукѣ, — сдѣлали ли мы хоть одинъ шагъ? Отъ насъ нельзя ожидать, чтобы мы могли значительно обогатить науку спеціальными открытіями, увеличеніемъ и очищеніемъ матеріаловъ или усовершенствованіемъ прагматизма: число истинно ученыхъ людей и тружениковъ, посвящающихъ жизнь свою наукамъ, у насъ такъ ограниченно или, лучше сказать, такъ ничтожно, что весь итогъ ихъ частныхъ трудовъ не можетъ почти ничего прибавить къ трудамъ безчисленныхъ спеціалистовъ Запада. Но намъ возможны, и возможнѣе даже, чѣмъ Западнымъ писателямъ (по крайней мѣрѣ по части историческихъ наукъ) обобщеніе вопросовъ, выводы изъ частныхъ изслѣдованій и живое пониманіе минувшихъ событій. Между тѣмъ, въ этомъ дѣлѣ, кажется, намъ похвалиться нечѣмъ. Подвинули ли мы или попытались ли подвинуть исторію изъ прежняго безсмысленнаго партикуляризма и постигнуть смыслъ ея великихъ явленій? Я не скажу, разрѣшили ли мы, но подняли ли хоть одинъ изъ тѣхъ вопросовъ, которыми полна судьба человѣчества? Догадались ли мы, что до сихъ поръ исторія не представляетъ ничего, кромѣ хаоса происшествій, связанныхъ кое-какъ на живую нитку непонятною случайностью? Поняли ли мы или хоть намекнули, что такое народъ — единственный и постоянный дѣйствователь исторіи? Догадались ли мы, что каждый народъ представляетъ такое же живое лицо, какъ и каждый человѣкъ, и что внутренняя его жизнь есть не что иное, какъ развитіе какого-нибудь нравственнаго или умственнаго начала, осуществляемаго обществомъ, такаго начала, которое опредѣляетъ судьбу государствъ, возвышая и укрѣпляя ихъ присущею въ немъ истиною, или убивая присущею въ немъ ложью? Стоитъ только взглянуть на всѣ наши историческіе труды, не смотря на достоинство многихъ, чтобы убѣдиться въ противномъ. Самыя важныя явленія въ жизни человѣчества и великихъ народовъ, управлявшихъ его судьбами, остались незамѣченными. Такъ напр., критика историческая не замѣтила, что, при переходѣ просвѣщенія съ Востока на Западъ, не все было чистымъ барышомъ, и что, не смотря на великія усовершенствованія въ художествѣ, въ наукѣ и въ народномъ бытѣ, многое утратилось или обмелѣло въ мысляхъ и познаніяхъ человѣческихъ, особенно при переходѣ изъ Эллады въ Римъ и отъ Рима къ романизированнымъ племенамъ Запада. Такъ, не обратили еще вниманія на разноначальность просвѣщенія въ древней Элладѣ. Такъ, при всѣхъ глубокихъ и остроумныхъ изслѣдованіяхъ и догадкахъ Нибура, первая исторія Рима не получила еще никакаго живаго содержанія, и никто не замѣтилъ этого недостатка, можетъ быть за исключеніемъ профессора Крюкова, слишкомъ рано умершаго для друзей своихъ, для Московскаго Университета и для наукъ. Такъ въ исторіи позднѣйшаго Рима непонято раздѣленіе ея на эпоху цесарей и императоровъ, раздѣленіе, по-видимому, случайное, но глубоко истинное, ибо оно основано на освобожденіи провинцій отъ столицы. Такъ раздѣленіе имперіи на двѣ половины, уже появляющееся въ Дуумвиратѣ (мнимомъ Тріумвиратѣ) послѣ перваго Кесаря, потомъ яснѣе выразившееся послѣ Діоклетіана и при преемникахъ Константина и оставившее неизгладимыя черты въ духовной исторіи человѣчества отдѣленіемъ Востока отъ Запада, является постоянно дѣломъ грубой случайности, между тѣмъ какъ, очевидно, оно происходило отъ древнихъ началъ (отъ разницы между просвѣщеніемъ Эллинскимъ и Римскимъ) и было неизбѣжнымъ и великимъ ихъ послѣдствіемъ. Такъ исторія Восточной Имперіи, затоптанная въ грязь гордымъ презрѣніемъ Запада, не получила еще должнаго признанія въ землѣ, которой вся духовная жизнь ведетъ начало свое отъ Византійскихъ проповѣдниковъ. Такъ не умѣли или не осмѣлились мы сказать, что должны же были быть скрытыя сѣмена силы и величія въ томъ государствѣ, которое выдержало побѣдоносно первый напоръ всѣхъ народовъ (за исключеніемъ Франковъ и Бургундцевъ), уничтожившихъ такъ быстро существованіе Западно-Римской имперіи, которое потомъ отбилось отъ второго, не менѣе сильнаго нападенія Аваровъ, Болгаръ и всего разлива Славянскаго; которое, будучи затоплено и почти покорено Славянскими дружинами, нашло въ себѣ и въ своемъ духѣ столько энергіи, что могло усвоить, принять въ свои нѣдра и эллинизировать своихъ побѣдителей; которое боролось не безъ славы и часто не безъ успѣха со всею громадною силою молодого Ислама, и билось въ продолженіе нѣсколькихъ вѣковъ, такъ сказать, противъ когтей и пасти чудовища, уничтожившаго однимъ ударомъ хвоста Германское царство Вестъ-Готѳовъ и едва не сокрушившаго всю силу Запада на поляхъ Пуатьерскихъ; которое наконецъ пережило, въ продолженіе почти цѣлаго тысячелѣтія, своего Западнаго брата, не смотря на несравненно большія опасности, на длинныя, слабыя и беззащитныя границы и на внутреннее разногласіе между началами чистаго просвѣщенія и основами общественнаго устройства[3]. Такъ въ исторіи Западной Европы не замѣчены нравственные двигатели и физіономія народовъ, опредѣлявшіе его судьбу, именно: характеръ Франковъ, уже развращенныхъ до костей и мозга вліяніемъ Рима, еще прежде завоеванія Галліи дружинами Франковъ Поморскихъ (Меровингами), и Аріанство, котораго борьба съ соборнымъ исповѣданіемъ опредѣлила всю политическую и духовную исторію Запада. Такъ въ позднѣйшую эпоху не замѣчена прямая историческая связь между Протестанствомъ, его распространеніемъ и областями, въ которыхъ оно утвердилось, съ тѣми насильственными путями, по которымъ Христіанство распространялось въ народахъ Германскихъ и съ тѣмъ видомъ Римской односторонности, съ которымъ оно къ нимъ явилось первоначально. Не было бы конца исчисленію тѣхъ вопросовъ, которые призываютъ наше вниманіе и требуютъ отъ насъ разрѣшенія, — ибо все поле исторіи ждетъ переработки; а мы еще ничего не сдѣлали, подвигаясь раболѣпно въ колеяхъ, уже прорѣзанныхъ Западомъ и не замѣчая его односторонности. Всѣ наши труды, изъ которыхъ конечно многіе заслуживаютъ уваженія, представляютъ только количественное или, такъ сказать, географическое прибавленіе къ трудамъ Западныхъ ученыхъ, не прибавляя ничего ни къ стройности исторіи, ни къ внутреннему ея содержанію. Одинъ Карамзинъ, по безконечному значенію своему для жизни Русской и по величію памятника, имъ воздвигнутаго, можетъ казаться исключеніемъ. Я говорю не объ огромномъ сборѣ матеріаловъ, имъ разобранныхъ, и не о добросовѣстномъ ихъ сличеніи (это дѣло прекрасное, но дѣло терпѣнія, которому доставлены были всѣ вспомогательныя средства), я говорю о томъ духѣ жизни, который вѣетъ надъ всѣми его сказаніями — въ немъ видна Россія. Но она видна не въ разсказѣ событій, въ которомъ преобладаетъ характеръ безсвязнаго партикуляризма, всегда обращающаго вниманіе только на личности, и не въ сужденіяхъ часто одностороннихъ, — всегда проникнутыхъ ложною системою, — а видна въ немъ самомъ, въ живомъ и краснорѣчивомъ разсказчикѣ, въ которомъ такъ постоянно и такъ пламенно бьется Русское сердце, кипитъ Русская кровь и чувство Русской духовной силы, и силы вещественной, которое въ народахъ есть слѣдствіе духовной. За исключеніемъ его великаго матеріальнаго труда, Карамзинъ еще болѣе принадлежитъ искусству, чѣмъ наукѣ, и это не унижаетъ его достоинства: нелѣпо бы было требовать всего отъ одного дѣятеля. Изъ современныхъ ученыхъ нѣкоторые поняли подвигъ, къ которому Русское просвѣщеніе призвано въ исторіи; они готовятъ будущіе труды своихъ преемниковъ, освобождая мало по-малу науку изъ тѣсныхъ предѣловъ, въ которые она до сихъ поръ заключена невольною односторонностью народовъ, предшествовавшихъ намъ въ знаніи, и добровольною односторонностью нашей подражательности; но этихъ поборниковъ внутренней свободы въ наукѣ немного, и имъ предстоитъ нелегкая борьба.

Тяжело налегло на насъ просвѣщеніе или, лучше сказать, знаніе (ибо просвѣщеніе имѣетъ высшее значеніе), которое приняли мы извнѣ. Много подавлено подъ нимъ (разумѣется, подавлено на время) сѣмянъ истиннаго просвѣщенія, добра и жизни. Это выражается всего яснѣе скудостью и безхарактерностью искусства въ такомъ народѣ, который далъ столько прекрасныхъ задатковъ искусству еще въ тѣ эпохи, когда бурная жизнь общества, вѣчно потрясаемаго иноземною грозою, не позволяла полнаго и самобытнаго развитія. Безспорно, вашъ вѣкъ не есть вѣкъ художества. Художникъ (я говорю о художникѣ слова такъ же, какъ о художникѣ формы и звука) занимаетъ весьма низкую ступень въ современномъ движеніи общественной мысли. Истинная въ своемъ началѣ, ложная въ своемъ приложеніи, односторонне высказанная и дурно понятая система Германскихъ критиковъ о свободѣ искусства приноситъ довольно жалкіе плоды. Рабство передъ авторитетами и передъ условными формами красоты замѣнилось другимъ рабствомъ. Художникъ обратился въ актера художествъ. Нищій-лицедѣй, онъ стоитъ передъ публикой-милліономъ и требуетъ отъ него задачи или старается угадать его современную прихоть. «Прикажи, — я буду Индѣйцемъ или древнимъ Грекомъ, или Византійцемъ-Христіаниномъ! Прикажи, — я напишу тебѣ сонмы Ангеловъ, являющіеся въ облакахъ глазамъ созерцателя-пустынника, или Зевса и Геру на вершинахъ Иды, или землетрясеніе, или Баварію въ вѣнцѣ небывалыхъ торжествъ! Потребуй, — я спою славу твоего величія и скажу, что ты преславная земля, всемірный великанъ, у котораго одинъ глазъ во лбу — Парижъ; или пропою пѣснь Христіанскаго смиренія, или сочиню романъ, чтобы воспользоваться внезапнымъ страхомъ, напавшимъ на тебя, какъ бы іезуиты не украли у тебя всѣхъ денегъ изъ кармана. Я на все готовъ!» И милліонъ-вдохновитель приказываетъ, и художникъ-актеръ ломается болѣе или менѣе удачно въ заданной ему роли, и милліонъ хлопаетъ въ ладоши, принимая это за художество. Нѣмецкіе критики были правы, проповѣдуя свободу искусства; но они не поняли вполнѣ, а ученики ихъ поняли еще меньше, что свобода есть качество чисто отрицательное, не дающее само по себѣ никакого содержанія, и художники современные, давъ полную волю своей безразборчивой любви ко всѣмъ возможнымъ формамъ прекраснаго, доказали только то, что въ душѣ ихъ нѣтъ никакого внутренняго содержанія, которое стремилось бы выразиться въ самобытныхъ образахъ и могло бы ихъ создать. Я уже это и прежде говорилъ и, кажется, ты соглашался со мною. Но явленія Западнаго міра не должны бы были еще относиться къ намъ: народъ народу не примѣръ. Когда на всемъ Западѣ (за исключеніемъ Англіи) замерло искусство, тогда оно возстало въ полномъ блескѣ въ Германіи. Если перекипѣвшая жизнь Западнаго міра оставила ему внутреннюю скудость скептическаго анализа и холодъ сердца, много надѣявшагося, но обманутаго въ своихъ надеждахъ, какое бы казалось дѣло намъ до этого? Наша жизнь не перекипѣла, и наши духовныя силы еще бодры и свѣжи. Дѣйствительно, единственное высокое современное художественное явленіе (въ художествѣ слова) принадлежитъ намъ. Этою радостію подарила насъ Малороссія, менѣе Средней Россіи принявшая въ себя наплывъ чужеземныхъ началъ. Между тѣмъ какъ Западная (Бѣлая) Россія, сокрушенная ими, обезсилѣла, по-видимому, надолго, какъ Малороссія мало ими потрясена въ своей внутренней жизни, — собственно Средней или Великой Руси предстоитъ борьба съ иноземнымъ просвѣщеніемъ и съ его рабскою подражательностію. Принявъ въ себя познанія во всей ихъ полнотѣ, она должна достигнуть и достигнетъ самобытности въ мысли. Къ счастію, время не ушло, и не только борьба возможна, но и побѣда несомнѣнна. Впрочемъ, такія переходныя эпохи не совсѣмъ благопріятны для искусствъ.

Оцѣнка нашего просвѣщенія, мною теперь высказываемая, сдѣлана уже весьма многими и ясна для всѣхъ, хотя, можетъ быть, не всѣ отдали себѣ ясный отчетъ въ ней. Такое внутреннее сознаніе необходимо должно сопровождаться невольнымъ смиреніемъ; и смиреніе, въ такомъ случаѣ, есть дань истинѣ и лучшимъ побужденіямъ разума человѣческаго. Поэтому, какъ бы ни притворялись мы (т. е. наша наука и общество, которое ее въ себя воплотило), какую бы личину ни надѣвали, мы дѣйствительно ставимъ Западный міръ гораздо выше себя и признаёмъ его несравненное превосходство. Во многихъ это сознаніе является откровенно и заслуживаетъ уваженія; ибо современники не виноваты въ наслѣдственномъ отчужденіи своемъ отъ жизни народной и отъ высокихъ началъ, которыя она въ себѣ содержала и содержитъ; а благоговѣніе передъ высокимъ развитіемъ просвѣщенія, хотя неполнаго и болѣзненнаго на Западѣ, и передъ жизнію, изъ которой оно возникло, свидѣтельствуетъ о высокихъ стремленіяхъ и требованіяхъ души. Въ другихъ то же самое чувство прячется отъ поверхностнаго наблюденія подъ какимъ-то видомъ самодовольства и даже хвастливости народной; но это самодовольство и хвастливость унизительны. Въ нихъ видны признаки самодовольнаго обмана или внутренняго огрубенія. Люди, оторванные отъ жизни народной и слѣдовательно отъ истиннаго просвѣщенія, лишенные всякаго прошедшаго, бѣдные наукою, не признающіе тѣхъ великихъ духовныхъ началъ, которыя скрываетъ въ себѣ жизнь Россіи и которыя время и исторія должны вызвать наружу, не имѣютъ разумныхъ правъ на самохвальство и гордость передъ тѣмъ міромъ, изъ котораго почерпали они свою умственную жизнь, хоть неполную, хоть и скудную.

Раболѣпные подражатели въ жизни, вѣчные школьники въ мысли, они въ своей гордости, основанной на вещественномъ величіи Россіи, напоминаютъ только гордость школьника-барченка передъ бѣднымъ учителемъ. Слова ихъ изобличаются во лжи всею ихъ жизнію. За то, это раболѣпство передъ иноземными народами явно не только для Русскаго народа, но и для наблюдателей иностранныхъ. Они видятъ нашъ разрывъ съ прошедшею жизнію и говорятъ о немъ часто, Русскіе съ тяжкимъ упрекомъ, а иностранцы съ насмѣшливымъ состраданіемъ. Такъ, напр., ты самъ знаешь, что остроумный Французъ говорилъ: «Vous autres Russes, vous me paraissez un singulier peuple. Enfans de noble race, vous-vous amusez à jouer le rôle d’enfans trouvés»[4]

Это колкое замѣчаній очень справедливо. Оно въ немногихъ словахъ выражаетъ фактъ, который безпрестанно является намъ въ разныхъ видахъ и влечетъ за собою неизчислимыя послѣдствія. Часто видимъ людей Русскихъ и, разумѣется, принадлежащихъ къ высшему образованію, которые безъ всякой необходимости оставляютъ Россію и дѣлаются постоянными жителями чужихъ краевъ. Правда, такихъ выходцевъ осуждаютъ, и осуждаютъ даже очень строго. Мнѣ кажется, они болѣе заслуживаютъ сожалѣнія, чѣмъ осужденія: отечества человѣкъ не броситъ безъ необходимости и не измѣнитъ ему безъ сильной страсти; но никакая страсть не движетъ нашими равнодушными выходцами. Можно сказать, что они не бросаютъ отечества, или лучше, что у нихъ никогда отечества не было. Вѣдь отечество находится не въ географіи. Эта не та земля, на которой мы живемъ и родились и которая въ ландкартахъ обводится зеленой или желтой краскою. Отечество такъ же не условная вещь. Это не та земля, къ которой я приписанъ, даже не та, которою я пользуюсь и которая мнѣ давала съ дѣтства такія-то или такія-то права и такія-то или такія-то привилегіи. Это та страна и тотъ народъ, создавшій страну, съ которыми срослась вся моя жизнь, все мое духовное существованіе, вся цѣлость моей человѣческой дѣятельности. Это тотъ народъ, съ которымъ я связанъ всѣми жилами сердца и отъ котораго оторваться не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло. Тотъ, кто бросаетъ отечество въ безуміи страсти, виновенъ передъ нравственнымъ судомъ, какъ всякій преступникъ, пожертвовавшій какою бы то ни было святынею вспышкѣ требованія эгоистическаго. Но разрывъ съ жизнію, разрывъ съ прошедшимъ и раздоръ съ современнымъ лишаютъ насъ большей части отечества; и люди, въ которыхъ съ особенною силою выражается это отчужденіе, заслуживаютъ еще болѣе сожалѣнія, чѣмъ порицанія. Они жалки, какъ всякій человѣкъ, не имѣющій отечества, жалки какъ Жидъ или Цыганъ, или еще жалче, потому что Жидъ еще находитъ отечество въ исключительности своей религіи, а Цыганъ въ исключительности своего племени. Они жертва ложнаго развитія.

За всѣмъ тѣмъ, не смотря на наше явное или худо скрытое смиреніе передъ Западомъ, не смотря на сознаваемую нами скудость нашего существованія, образованность наша имѣетъ и свою гордость, гордость рѣзкую, непріязненную и вполнѣ убѣжденную въ своихъ разумныхъ правахъ. Эту гордость бережетъ она для домашняго обихода, для сношеній съ жизнію, отъ которой оторвалась. Тутъ она является представительницею инаго, высшаго міра; тутъ она смѣла и самоувѣренна, тутъ гордость ея получаетъ особый характеръ. Какъ гордость рода опирается на воспоминаніи о томъ, что «предки наши Римъ спасли», такъ эта гордость опирается на всѣхъ, болѣе или менѣе справедливыхъ правахъ Запада.

«Правда, мы ничего не выдумали, не изобрѣли и не создали; за то, чего не изобрѣли и не создали наши учители, наши, такъ сказать, братья по мысли на Западѣ?» Образованность наша забываетъ только одно, именно то, что это братство не существуетъ. Тамъ на Западѣ образованность — плодъ жизни, и она жива; у насъ она заносная, не выработанная и не заслуженная трудомъ мысли, и мертва. Жизнь уже потому, что жива, имѣетъ право на уваженіе, а жизнь создала нашу Россію.

Впрочемъ это соперничество между историческою жизнію съ одной стороны и прививною образованностію съ другой было неизбѣжно. Такія два начала не могли существовалъ въ одной и той же землѣ и оставаться другъ къ другу равнодушными: каждое должно было стараться побороть или передѣлать стихію, ему противоположную. Въ этой неизбѣжной борьбѣ выгода была на сторонѣ образованности. Отъ жизни оторвались всѣ ея высшіе представители, весь кругъ, въ которомъ замыкается и сосредоточивается все внутреннее движеніе общественнаго тѣла, въ которомъ выражается его самосознаніе. Разрозненная жизнь ослабла и сопротивлялась напору ложной образованности только громадою своей неподвижной силы. Гордая образованность, сама по себѣ ничтожная и безсильная, но вѣчно черпающая изъ живыхъ источниковъ Западной жизни и мысли, вела борьбу неутомимо и сознательно, губя, мало по-малу, лучшія начала жизни и считая свои губительные успѣхи истиннымъ благодѣяніемъ, вѣря своей непогрѣшимости и пренебрегая жизнію, которой не знаетъ и знать не хочетъ. Между тѣмъ, общество продолжало во многихъ отношеніяхъ, по-видимому, преуспѣвать и крѣпнуть. Но даже и эти явленія, чисто внѣшнія, нисколько не исцѣляющія внутренняго духовнаго раздора и его разрушительной болѣзни, происходили отъ сокрытыхъ и уцѣлѣвшихъ внутреннихъ силъ жизни, не подвергнувшихся или не вполнѣ подвергнувшихся разрушительному дѣйствію чужеземнаго наплыва. Ты самъ помнишь того стараго барина, который, отслуживъ свою очередь, переѣхалъ къ намъ съ Сѣвера въ Москву. Онъ прожилъ лѣтъ двѣнадцать подъ Московскими колоколами и полюбилъ душою все то, чего прежде не понималъ. Помнишь ты и то, какъ пріѣхалъ къ нему сынокъ проситься за границу и какъ часто у нихъ происходили споры обо всемъ Русскомъ и не-Русскомъ въ Россіи. Разъ случилось, что сынъ сказалъ ему: «развѣ не нашему просвѣщенному времени принадлежитъ слава побѣдъ и самое имя великаго Суворова?» Старикъ обратился къ осьмидесятилѣтнему отставному маіору, давно уже отпустившему сѣдую бороду, и спросилъ съ улыбкою: «что, Трофимъ Михайловичъ, похожи были Суворовъ и его набожные солдатики на моего Мишеля и его пріятелей?» Разговоръ кончился общимъ смѣхомъ и долгимъ, басистымъ хохотомъ сѣдого маіора, которому эта мысль показалась нестерпимо-смѣшною. Молодой денди сконфузился. Точно такаго же рода вопросъ и съ такимъ же отвѣтомъ могъ бы быть приложенъ и ко всему великому, совершенному нами, если бы мы только умѣли глядѣть въ глубь происшествій, а не останавливали бы своего наблюденія на самой ихъ верхушкѣ. Но эти простыя истины ясны для не книжнаго ума и недоступны для нашего просвѣщенія. Перенесенное какъ готовый плодъ, какъ вещь, какъ формула изъ чужой стороны, оно не понимаетъ ни жизни, изъ которой оно возникло, ни своей зависимости отъ нея; оно вообще ни съ какою жизнію и ни съ чѣмъ живымъ сочувствовать не можетъ. Ему доступны только одни результаты, въ которыхъ скрывается и исчезаетъ все предшествовавшее имъ жизненное движеніе. Такъ вообще весь Западъ представляется ему въ своемъ устройствѣ общественномъ и въ своемъ художественномъ или ученомъ развитіи, какъ сухая формула, которую можно перенести на какую угодно почву, исправивъ мелкія ошибки, разграфивъ по статьямъ и свѣривъ статью съ статьею, какъ простую конторскую книгу, между тѣмъ какъ самъ Западъ созданъ не наукою, а бурною и треволненною исторіею и въ глазахъ строгаго разсудка не можетъ выдержать ни малѣйшей аналитической повѣрки. Это, конечно, говорится много не въ попрекъ, а въ похвалу. Мелкое мѣрило разсудка ничтожно для проявленій цѣлости человѣческой, и только то право въ его глазахъ, что́ къ жизни не годно. На Западѣ всякое учрежденіе, такъ же какъ и всякая система, содержитъ въ себѣ отвѣтъ на какой-нибудь жизненный вопросъ, заданный прежними вѣками. Борьба между племенами завоевательнымъ и завоеваннымъ, борьба между дикимъ и воинственнымъ барономъ, бичемъ селъ и ихъ безсильныхъ жителей, и промышленнымъ городскимъ барономъ (т. е. феодальною городского общиною), врагомъ тѣхъ же безсильныхъ жителей сельскихъ; борьба между христіанскимъ чувствомъ, отвергающимъ христіанское ученіе и мнимо-христіанскимъ ученіемъ, отвергающимъ христіанскую жизнь; борьба между свободою мысли человѣческой и насиліемъ схоластическаго преданія, — все это нестройное и отчасти безсмысленное прошедшее выпечаталось въ настоящемъ, разрѣшаясь или находя мнимое примиреніе въ условныхъ и временныхъ формахъ. Жизнь вездѣ предшествовала наукѣ, и наука безсознательно отражаетъ то прошедшее, надъ которымъ часто смѣется. Такъ, до нашего времени мнимая наука пра́ва, о которой я говорилъ въ своей статьѣ, не чувствуетъ, что она есть не что иное, какъ желаніе обратить въ самобытныя и твердыя начала факты, выведенные изъ борьбы тѣсной Римской государственности съ дикими понятіями Германца о неограниченныхъ правахъ личности. Такъ, все соціалистическое и коммунистическое движеніе съ его гордыми притязаніями на логическую послѣдовательность есть не что иное, какъ жалкая попытка слабыхъ умовъ, желавшихъ найти разумныя формы для безсмысленнаго содержанія, завѣщаннаго прежними вѣками. Впрочемъ, эта попытка имѣетъ свое относительное достоинство и свой относительный смыслъ въ той мѣстности, въ которой она явилась; нелѣпы только вѣрованіе въ нее и возведеніе ея до общихъ человѣческихъ началъ. Я сказалъ уже о безсмысленности всего спора объ освобожденіи женщины, спора, который занимаетъ такое важное мѣсто въ новомъ соціализмѣ. Я сказалъ, что спора, который идетъ, по-видимому, о правахъ, шелъ дѣйствительно о взаимныхъ обязанностяхъ мужчины и женщины. Онъ, очевидно, не заслуживаетъ мѣста въ наукѣ, но весьма важенъ въ отношеніи къ жизни народовъ; ибо въ немъ отражается великій фактъ нравственной исторіи. Жоржъ Зандъ переводитъ въ сознаніе и въ области науки только ту мысль, которая была проявлена въ жизни Ниноною (Ninon d’Enclos) и которой относительная справедливость къ обществу была доказана истиннымъ уваженіемъ общества къ этой дерзко-логической женщинѣ. Точно также всѣ сужденія коммунистовъ объ уничтоженіи брака представляютъ, не смотря на свою дѣйствительную нелѣпость, совершенно законный выводъ изъ той общественной жизни, изъ которой возникли. Въ развитіи внутренней исторіи Запада обычай находился безпрестанно въ раздорѣ съ законами, по-видимому, признаваемыми обществомъ; а бракъ, носящій лицемѣрно названіе, освященное Христіанствомъ, былъ уже давно не что иное, какъ гражданское постановленіе, снабжающее дворянскіе роды болѣе или менѣе законными наслѣдниками для родовыхъ имуществъ. Таковъ, говорю я, былъ приговоръ общества, давно уже признанный, хотя и скрываемый общественнымъ лицемѣріемъ. Когда безусловная законность наслѣдственнаго права подверглась разбору и отрицанію (также вслѣдствіе жизненнаго, а не наукообразнаго процесса), неминуемо тому же отрицанію долженъ былъ подвергнуться и бракъ. Наука воображала, что дѣйствуетъ свободно, между тѣмъ какъ принимала опредѣленіе, данное предшествовавшею жизнію, и смѣшивала понятія, совершенно противоположныя другъ другу.

Точно то же можно бы было прослѣдить и во Французскихъ ученикахъ соціалистической школы и въ Нѣмецкихъ переродкахъ школы художественно-философской, когда они толкуютъ о возстановленіи правъ тѣла человѣческаго, аки бы подавленнаго притязаніями духа. При всемъ безсиліи ихъ разсужденій, при всей ихъ логической ничтожности, они представляютъ также фактъ весьма важный, именно стремленіе освятить приговоромъ науки приговоръ, давно уже сдѣланный жизнію. Въ самой идеѣ коммунизма проявляется односторонность, которая лежитъ не столько въ разумѣ мыслителей, сколько въ односторонности понятій, завѣщанныхъ прежнею исторіею Западныхъ народовъ. Наука старается только дать отвѣть на вопросъ, заданный жизнію, и отвѣтъ выходитъ односторонній и неудовлетворительный, потому что односторонность лежала уже нъ вопросѣ, заданномъ тому 13 вѣковъ назадъ Германскою дружиною, завоевавшею Римскій міръ. Мыслители Западные вертятся въ безъисходномъ кругѣ, потому только, что идея общины имъ недоступна. Они не могутъ идти никакъ дальше ассоціаціи (дружины). Таковъ окончательный результатъ, болѣе или менѣе высказанный ими, и можетъ быть всѣхъ яснѣе выраженный Англійскимъ писателемъ, который называетъ теперешнее общественное состояніе стадообразіемъ (gregariousness) и смотритъ на дружину (association) какъ на золотую, лучшую и едва достижимую цѣль человѣчества. Наконецъ, въ той наукѣ, которая наименѣе (разумѣется кромѣ точныхъ наукъ) зависитъ отъ жизни, въ томъ народѣ, который наименѣе имѣетъ дѣло съ жизнію, — въ философіи и въ Нѣмцѣ-философѣ любопытно прослѣдить явленіе жизненной привычки. Гегель въ своей геніальной Феноменологіи дошелъ до крайняго предѣла, котораго могла только достигнуть философія по избранному ею пути: онъ достигъ до ея самоуничтоженія. Выводъ былъ простъ и ясенъ, заслуга безсмертна. И за всѣмъ тѣмъ его строгій логическій умъ не понялъ своего собственнаго вывода. Быть безъ философіи! отказаться отъ завѣта столькихъ вѣковъ! оставить свою, т. е, ново-Нѣмецкую жизнь безъ всякаго содержанія! Это было невозможностью. Гегель въ невольномъ самообманѣ создалъ колоссальный призракъ своей Логики, свидѣтельствуя о великости своего генія — великости своей ошибки.

Таковы отношенія жизни къ наукѣ, таковы они въ добрѣ и злѣ. Нинона, завѣщающая библіотеку Вольтеру, представляетъ эти отношенія въ довольно ясномъ символѣ; но это непонятно для общества, отрѣшившагося отъ жизни.

Достояніе такого общества есть тѣсная разсудочность, мертвая и мертвящая. Она — необходимое послѣдствіе сильныхъ и коренныхъ реформъ или революцій, особенно такихъ реформъ, которыя совершены быстро и насильственно. Такова причина, почему на Западѣ она составляетъ въ наше время отличительную характеристику Франціи, утратившей, болѣе другихъ народовъ жизненное историческое свое начало. Нѣтъ сомнѣнія, что какая-то мелкость и скудость духовной жизни была издавна принадлежностію этой земли, не имѣвшей никогда ни истиннаго художества (кромѣ зодчества среднихъ вѣковъ), ни истинной поэзіи; но она очевидно еще болѣе обнищала, оторвавшись отъ прошедшаго въ кровавомъ переворотѣ, окончившемъ прошлое столѣтіе. Быть можетъ, со временемъ пробьется новая жизнь во Франціи изъ такихъ началъ, которыя до сихъ поръ не являлись на поприще историческомъ и будутъ вызваны новымъ ходомъ всего обще-человѣческаго просвѣщенія; но очевидно, что послѣ кроваваго переворота, положившаго конецъ прежней Французской монархіи, Франція еще не проявила въ себѣ тѣхъ жизненныхъ силъ, которыя могли бы создать въ общественныхъ учрежденіяхъ, въ искусствахъ или въ наукахъ, новыя и самобытныя формы для духовной дѣятельности человѣческой. Революція была не что иное, какъ голое отрицаніе, дающее отрицательную свободу, но не вносящее никакого новаго содержанія, и Франція нашего времени живетъ займами изъ богатствъ чужой мысли (Англійской или Нѣмецкой), искажая чужія системы ложнымъ пониманіемъ, обобщая частное въ своихъ поверхностныхъ и ложныхъ приложеніяхъ, размельчая и дробя все цѣльное и живое и подводя все великое подъ мелкій уровень разсудочнаго формализма. Примѣръ тому я уже показалъ въ искаженіи суда присяжныхъ, который Франція приняла не понявъ и перевела изъ области живыхъ и нравственныхъ учрежденій въ сухую и мертвую коллегіальность. Послѣдствія этой перемѣны извѣстны всѣмъ, кому сколько-нибудь знакома юридическая исторія Англіи и Франціи; но причина и характеръ самой перемѣны не были до сихъ поръ, сколько мнѣ извѣстно, замѣчены. Въ этомъ состояніи просвѣщенія и общества во Франціи можно найти причину того особеннаго сочувствія, которое наше просвѣщеніе, не смотря на свои эклектизмъ, оказываетъ къ ней. Отсутствіе жизни составляетъ связь, соединяющую ихъ. За всѣмъ тѣмъ должно признать превосходство Французскаго просвѣщенія передъ нашимъ. Во-первыхъ, оно не совсѣмъ разорвало связь съ прошедшимъ; во-вторыхъ, оно имѣетъ гораздо болѣе характеръ явленія всенароднаго и слѣдовательно не сопровождается внутреннимъ раздоромъ, убивающимъ всякую возможность плодотворной дѣятельности. Честь полной безжизненности остается за нами.

То внутреннее сознаніе, которое гораздо шире логическаго и которое составляетъ личность всякаго человѣка такъ же, какъ и всякаго народа, — утрачено нами. Но и тѣсное логическое сознаніе о нашей народной жизни недоступно намъ по многимъ причинамъ: по нашему гордому презрѣнію къ этой жизни, но неспособности чисто-разсудочной образованности понимать живыя явленія и даже по отсутствію данныхъ, которыя могли бы быть подвергнуты аналитическому разложенію. Не говорю, чтобы этихъ данныхъ не было, но они всѣ таковы, что не могутъ быть поняты умомъ, воспитаннымъ иноземною мыслію и закованнымъ въ иноземныя системы, не имѣющія ничего общаго съ началами нашей древней духовной жизни и нашего древняго просвѣщенія.

Нетрудно бы найти множество примѣровъ этой непонятливости; но я тебѣ упомяну только объ одномъ, особенно разительномъ и важномъ. Въ недавнемъ времени хозяйственное зло черезполосности вызвало мѣры къ его уничтоженію. Мѣры эти состояли только въ назначеніи сроковъ и въ выборѣ посредниковъ. За тѣмъ, все остальное предоставлено разуму, а отчасти и неразумію, самихъ владѣльцевъ: ничего принудительнаго, ничего стѣсняющаго, ничего формальнаго. Всякій размѣнъ позволенъ, всякое печатное толкованіе о дѣлѣ размежеванія допущено; сроки довольно длинные, посредники совершенно безъ власти; весь вопросъ и его разрѣшеніе отданы общему смыслу. Ты знаешь, точно такъ же какъ я, каковы были толки нашего просвѣщеннаго общества и какая полная была увѣренность въ неудачѣ. «Сроки? ими никто не воспользуется. Размѣны? ихъ никто дѣлать не будетъ, всякій заупрямится. Увѣщанія? да, уломаешь оброчнаго крестьянина или мелкаго помѣщика! Посредникъ? какъ же! послушаются его, когда онъ не имѣетъ никакой власти! Посредникъ просто смѣшное лицо. Едва ли составится хоть одна полюбовная сказка: вѣдь для сказки нужно общее согласіе, а возможное ли дѣло общее согласіе? Добро бы еще большинство! Безъ принужденія — просто ничего не будетъ». Таковы были толки нашего просвѣщенія, а каковъ былъ результатъ, ты самъ знаешь. Смѣло можно сказать, что онъ вполнѣ оправдалъ избранный путъ и что успѣхъ превзошелъ самыя смѣлыя ожиданія даже тѣхъ людей, которые знаютъ разумъ Русской жизни и вѣрятъ въ него. Нѣтъ сомнѣнія, что успѣхъ былъ бы еще полнѣе, если бы не встрѣтилось чисто вещественное затрудненіе въ недостаточномъ числѣ землемѣровъ и въ недостаткѣ прежнихъ плановъ, которые или утрачены или зарыты въ грудахъ другихъ бумагъ. Но каковъ онъ есть, онъ уже представляетъ одно изъ важнѣйшихъ явленій въ нашемъ хозяйственномъ бытѣ и одно изъ важнѣйшихъ явленій нашего нравственнаго быта. Побѣждены были такія затрудненія, которыхъ, казалось, и устранить нельзя. Положены были сказки съ общаго согласія, и размежеваны дачи, въ которыхъ было около ста дачниковъ; переселены цѣлыя деревни; придуманы самыя неожиданныя сдѣлки, и значительныя (хотя дѣйствительно временныя) денежныя пожертвованія сдѣланы владѣльцами-помѣщиками, едва ли еще не чаще крестьянами. Но важнѣе денежныхъ пожертвованій было то, что во многихъ и многихъ случаяхъ самолюбіе и привычки были принесены въ жертву общей пользѣ. Въ иныхъ мѣстахъ за основаніе раздѣла принято владѣніе, въ другихъ крѣпости, въ другихъ показанія стариковъ и память о старинѣ. Но вездѣ сохранена справедливость, не только та мертвая справедливость, которую оправдываетъ законникъ-формалистъ, но та живая правда, съ которою согласуется и которой покоряется человѣческая совѣсть. И замѣть, что успѣхи пошли гораздо быстрѣе съ назначенія посредника, этого безвластнаго и, по прежнему мнѣнію, ничтожнаго лица. Я называю такое явленіе однимъ изъ самыхъ утѣшительныхъ и поучительныхъ въ нашемъ нравственномъ бытѣ. Просвѣщеніе наше, если бы хотѣло что-нибудь узнать, узнало бы по немъ много: оно могло бы понять сколько-нибудь Русскій духъ и его покорность передъ нравственными началами. Назначеніе посредника и его успѣхъ есть только повтореніе многихъ исконныхъ фактовъ Русской юридической жизни. Самое безвластіе посредника заключаетъ въ себѣ великую власть: оно оставляетъ при немъ одно только значеніе безстрастной справедливости и примиряющаго доброжелательства. Просвѣщенная критика должна бы узнать въ посредникахъ и успѣхѣ ихъ дѣйствія — тѣ же самыя чувства и тѣ же начала, которыя въ старину создали судъ третями, т. е. лицами, представляющими истца и отвѣтчика, но истца и отвѣтчика, отрѣшенныхъ отъ слѣпоты своекорыстныхъ страстей, — и судъ воротниками или цѣловальниками или присяжными, перешедшій въ Англію и сохранившійся въ Англійскомъ судѣ присяжныхъ. Вездѣ проявляется та же высоконравственная покорность нередъ безстрастнымъ разумомъ, та же прекрасная вѣра въ совѣсть и въ достоинство человѣческое. Трудно, и едва ли возможно найти, начало болѣе благородное и плодотворное. Въ немъ наука могла бы и должна узнать завѣтъ глубокой древности и общества, связаннаго еще узами истиннаго братства, а не условнаго договора; въ немъ же могла бы она узнать и различіе двухъ понятій о законности формальной и о законности духовной или истинной. Такія познанія необходимы не только для современной нашей жизни, но и для уразумѣнія нашей жизни прошедшей или великихъ фактовъ нашей исторіи. Имъ только могла бы уясниться вся бурная эпоха, раздѣляющая кончину послѣдняго изъ преемниковъ Рюрика и перваго изъ царственнаго рода Романовыхъ.

Недавно, въ одномъ изъ нашихъ журналовъ, была напечатана критика на Пушкинскаго Годунова и на ложныя понятія объ исторіи Годунова, переданныя Карамзинымъ Пушкину. Можно согласиться со многими положеніями и догадками критика, оставляя въ сторонѣ его промахи по части художественной (напр. смѣшное названіе мелодраматическаго героя, данное Пушкинскому Годунову, въ которомъ очевидно преобладаетъ эпическое начало); можно согласиться, что въ Годуновѣ не было собственно такъ называемой геніальности, и что если бы онъ былъ одаренъ бо́льшею силою духа и съумѣлъ увлечь Россію въ новые пути дѣятельности и жизни, не та бы была судьба его самого и его несчастныхъ дѣтей. Это замѣчаніе не безъ достоинства., но оно далеко не исчерпываетъ предмета. Нѣтъ народа, который бы требовалъ постоянной геніальности въ своихъ правителяхъ; и въ сынѣ Ѳеодора Никитича Романова, умирителѣ треволненной Россіи, незабвенномъ Михаилѣ Ѳеодоровичѣ, возведенномъ на престолъ путемъ избранія, такъ же какъ Годуновъ, трудно найти признаки геніальности, въ которой отказываютъ царю Борису. Разница между отношеніями народа къ первому и ко второму избраннику (ибо Шуйскаго, какъ незаконно избраннаго, должно исключить) происходила отъ чисто-нравственныхъ началъ, понятныхъ только въ нашей исторіи и совершенно чуждыхъ Западному міру. Это была разница между законностью формальною и законностью истинною. Россія видѣла въ Годуновѣ человѣка, который втерся въ ея выборъ, отстранивъ всякую возможность другого выбора: тутъ была законность внѣшняя — призракъ законности. Въ Михаилѣ видѣла она человѣка, котораго избрала сама, съ полнымъ сознаніемъ и волею, и которому добродушно и разумно повѣрила судьбу свою, такъ же какъ тѣмъ самымъ избраніемъ повѣрила судьбу своего потомства — его роду: тутъ была законность внутренняя и истинная. Это чувство отражается безсознательно и въ Карамзинѣ, и въ отзывахъ его о Годуновѣ. Въ немъ безпрестанно невольно выражается какое-то негодованіе на плутню Годунова, если можно употребить такое выраженіе о такомъ великомъ историческомъ происшествіи. И выраженія этого негодованія были даже часто предметомъ критики, по-видимому справедливой; но и тутъ, какъ и вездѣ, Карамзинъ-историкъ, художникъ, сохраняетъ свое достоинство. Въ немъ Россія выражается безсознательно: и онъ, какъ самый народъ, хотѣлъ бы, да не можетъ, любить Годунова; и онъ, какъ народъ, искалъ и не находилъ законности истинной въ формальномъ призракѣ законности. Это чувство принадлежитъ собственно Россіи, какъ общинѣ живой и органической; оно не принадлежитъ и не могло принадлежать условнымъ и случайнымъ обществамъ Запада, лежащимъ на беззаконной основѣ завоеванія.

Въ этомъ отношеніи можно бы исключить Англію изъ остального Запада, но это исключеніе было бы понятно только при исторіи Англіи, взятой съ совершенно новой точки зрѣнія. Я прибавлю только, что въ сравненіи съ другими землями Европы, Англія есть по преимуществу земля живая. Когда я сказалъ въ моей статьѣ, что она сильна не учрежденіями своими, но не смотря на учрежденія свои, — я подвергся нападеніемъ моихъ читателей. Д’Израэли, котораго я тогда еще не читалъ, сказалъ точно то же и еще сильнѣе: «English manners save England from English laws>. И Англичане поняли всю справедливость этихъ словъ. Но такое воззрѣніе не можетъ бытъ доступнымъ нашему просвѣщенію. Его односторонней разсудочности доступенъ только формализмъ во всѣхъ отрасляхъ человѣческой дѣятельности, будь это въ наукѣ, или обществѣ, или художествѣ.

При разрывѣ между самобытною нашею жизнію и привозною наукою, эти два начала, какъ я сказалъ, не могли оставаться совершенно чуждыми другъ другу: между ними происходила постоянная борьба. Жизнь сопротивлялась вліянію иноземнаго или, такъ сказать, колоніальнаго начала, только своею неподвижностію; прямого же вліянія на него не имѣла, развѣ только тѣмъ, что мѣшала ему тѣснѣе сродниться и слиться окончательно съ какою-нибудь изъ Западныхъ народностей. Просвѣщеніе же дѣйствовало постоянно, признавая жизнь или, лучше сказать, составъ народный за грубый матеріалъ, подлежащій обработкѣ для того, чтобы вышло изъ него что-нибудь дѣльное и разумное. Оно дѣйствительно не признавало Россіи существующею, а только имѣющею существовать. Вся эта громада, которая уже такъ много имѣла и будетъ всегда такъ много имѣть вліянія на судьбу человѣчества, являлась ему какимъ-то случайнымъ скопленіемъ человѣческихъ единицъ, связанныхъ или сбитыхъ въ одно цѣлое внѣшними и случайными дѣйствователями; жизни же внутренней и сильной, разумной и духовной, создавшей ее, оно какъ будто бы и не предполагало; а когда и предполагало, то принимало за какое-то хаотическое броженіе, которому изрекало приговоръ въ словѣ презрѣнія или насмѣшки. Разумѣется, эти понятія, эти приговоры никогда не облекались въ опредѣленный образъ и, такъ сказать, въ формальныя рѣшенія. Ихъ должно искать въ общемъ ходѣ образованности и въ каждой ея подробности. Случайно и безсознательно вырвавшіяся слова часто яснѣе выказываютъ мысль, чѣмъ обдуманный и обсужденный приговоръ; въ нихъ всегда менѣе лицемѣрія, болѣе искренняго чувства, и часто болѣе общаго мнѣнія, чѣмъ личнаго. А такими словами наполнена вся наша словесность отъ Земледѣльческой Газеты, которая частехонько представляетъ Русскаго крестьянина какимъ-то безсмысленнымъ и почти безсловеснымъ животнымъ, до изящнѣйшихъ выраженій нашего общества, которое великодушно допускаетъ въ Русскомъ человѣкѣ умъ, понятливость, смышленность и нѣкоторое добродушіе, впрочемъ безъ всякихъ убѣжденій и разумныхъ началъ, т. е. порядочные матеріалы для будущаго человѣка, а Все-таки еще не человѣка. Такими же словами богатъ нашъ общественный разговоръ, отъ бесѣды мелкаго чиновника, питающаго глубочайшее презрѣніе къ бородачу, до тѣхъ недосягаемыхъ круговъ и салоновъ, въ которыхъ патріотическая любовь снисходительно собирается приготовить для души того же бородача духовное и умственное содержаніе, котораго она еще до сихъ поръ лишена, а для его жизни вещественное благополучіе по новѣйшимъ иностраннымъ образцамъ. Это не частныя ошибки, это мнѣніе общее, болѣе или менѣе ясно выговаривающееся; но если бы принимать это и за частныя ошибки, то должно помнить, что есть заблужденія частныя, которыя возможны только при извѣстномъ заблужденіи общества. Таковъ, напр., презрительный отзывъ одного изъ нашихъ журналовъ о Русской сказкѣ и пѣснѣ; въ немъ утверждали, что Пушкинъ въ своей балладѣ и въ сказочныхъ отрывкахъ исчерпалъ все богатство нашей народной поэзіи, а Лермонтовъ, въ прекрасной сказкѣ объ опричникѣ и купеческомъ сынѣ, далеко перешелъ за ея предѣлы, между тѣмъ какъ ни тотъ, ни другой, кажется, даже не поняли вполнѣ ни ея неисчерпаемыхъ богатствъ, ни даже ея неподражаемаго языка. Дѣйствительно, ея почти безконечная область обозначается съ одной стороны чудными стихами:

Высота ль, высота ль поднебесная;
Глубота ль, глубота ль Окіанъ-море;
Широко раздолье по всей землѣ!

стихами, полными несокрушимой силы, въ которые облеклась душа великаго народа, призваннаго на безпримѣрныя судьбы, — а съ другой стихами:

Высота ль, высота ль потолочная,

въ которыхъ та же сила вспоминаетъ съ добродушною ироніею о своемъ прежнемъ молодомъ разгулѣ, не скорбя; потому что чувствуетъ себя цѣлою и несокрушимою и знаетъ, что она только призвана ходомъ историческихъ судебъ на другое, болѣе смиренное поприще.

Ты скажешь, что ошибка критика зависѣла отъ его личной ограниченности или безвкусія; что онъ могъ, какъ лицо, не понять всего величія нашего пѣсеннаго міра, въ которомъ отражается и величіе Русскаго народа, и смиренное добродушіе Русскаго человѣка, и вся внутренняя жизнь того мірового явленія, которое мы называемъ Россіей; что онъ могъ не понять Ильи Муромца, идеала гигантской силы, всегда покорной разуму и нравственному закону, идеала, конечно, неполнаго, но которому ни одна народная поэзія не представляетъ ровнаго; точно такъ же какъ онъ не понялъ словъ сказки объ Алешѣ Поповичѣ, притворившемся калѣкою «еле живъ идетъ» и принялъ за выраженіе трусости — живой оборотъ, который былъ бы понятенъ крестьянскому десятилѣтнему мальчику. Ты скажешь, что всего этого могъ онъ не понять по личной своей недогадливости и что общее мнѣніе не должно отвѣчать за ошибки журнальнаго критика. Мнѣ до лица дѣла нѣтъ; но я думаю, ты согласишься, любезный другъ, что такого рода ошибки объ Англійскихъ или Нѣмецкихъ пѣсняхъ были бы невозможны въ Германіи и въ Англіи; что тамъ никто бы не осмѣлился отозваться такимъ образомъ о балладахъ Чеви-Чесъ (Chevy-Chaze) или сраженіи при Оттербурнѣ. (Otterburne-battle) или о Нибелунгахъ и сказкахъ о Дитрихѣ Бернскомъ, не смотря на то, что они далеко уступаютъ нашей Русской сказкѣ и пѣснѣ; ты признаешься, что есть какое-то глубокое почтеніе или, лучше сказать, благоговѣніе передъ голосомъ народной старины, которое въ Англіи и Германіи обязательно для всякого писателя и охраняетъ его отъ его собственной ограниченности. И вотъ почему такія ошибки или, лучше сказать, возможность такихъ ошибокъ представляетъ явную улику противъ нашего просвѣщенія. Впрочемъ, не для чего доказывать слишкомъ явную истину.

Естественнымъ и необходимымъ послѣдствіемъ такихъ понятій и такого презрѣнія къ жизни было то, что наука и общество могли, безъ всякихъ упрековъ совѣсти, безъ всякаго внутренняго сомнѣнія, безпрестанно стремиться къ ея преобразованію. Попытки казались безопасными, потому что хаоса не испортишь, а стремленіе было благодѣтельно, ибо все наше просвѣщеніе отправлялось отъ глубокаго убѣжденія въ своемъ превосходствѣ и въ нравственной ничтожности той человѣческой массы, на которую оно хотѣло дѣйствовать. Высокія явленія ея нравственной жизни были почти неизвѣстны и нисколько не оцѣнены. Всякій членъ общества думалъ такъ же, какъ изящный повѣствователь нашего времени, что любая дѣвочка изъ любаго общественнаго заведенія можетъ и должна произвести духовный переворотъ во всякой общинѣ Русскихъ дикарей. Никому и въ голову не приходило, что изъ этихъ общинъ чуть-чуть не Австралійцевъ, еще не слыхавшихъ о христіанскомъ законѣ, выходили и выходятъ безпрестанно Паисіи, Серафимы и множество другихъ духовныхъ дѣлателей, которыхъ нравственная высота должна изумлять даже тѣхъ, кто не сочувствуетъ ихъ стремленіямъ; что изъ этихъ общинъ льются потоки благодѣяній, что изъ нихъ являются безпрестанно высокіе примѣры самопожертвованія, что въ тяжелыя годины военнаго испытанія онѣ спасали Россію не только своимъ мужествомъ, но и разумнымъ согласіемъ, а въ мирныя времена отличаются вездѣ, гдѣ еще не испорчены, неподражаемою мудростью и глубокимъ смысломъ своихъ внутреннихъ учрежденій и обычаевъ. Этому можно бы научиться изъ исторіи, изъ наблюденія даже поверхностнаго, или хоть изъ Нѣмца Блазіуса; но надобно хотѣть учиться.

До сихъ поръ всѣ попытки, сдѣланныя просвѣщеніемъ для преобразованія жизни, остались безуспѣшными. Хорошо бы было, если бы можно было сказать и безвредными; но этого сказать нельзя. Эти неудачи и частный вредъ, сопровождавшій ихъ, можно было предвидѣть. Упорство жизни проистекало отъ разумнаго, хотя и непознаннаго источника. Она не могла отдать себѣ отчета въ своемъ чувствѣ, но чувствовала въ образованности нашей и въ соприкосновеніи съ нею что-то холодное и мертвенькое, а отвращеніе всего живого къ мертвому есть законъ природы вещественной и умственной.

Мнимая дѣятельность или мнимая движимость этой образованности не была не только тѣмъ благороднымъ и могучимъ стремленіемъ, въ которомъ проявляется энергія духа, познавшаго свое величіе и порывающагося (иногда даже ошибочными путями) къ предназначенной ему цѣли, но она не была даже тѣмъ бодрымъ и самобытнымъ движеніемъ, которымъ всякое Божіе созданіе выражаетъ свою внутреннюю, жизненную силу; нѣтъ: она въ областяхъ умственнаго міра была тѣмъ невольнымъ движеніемъ, тою сыпучестью, которая сообщается вѣтромъ водѣ или степному песку; а вѣтромъ было для нея дуновеніе Западной мысли. Наше просвѣщеніе мечтало о воспитаніи другихъ тогда, когда оно само, лишенное всякаго внутренняго убѣжденія, мѣняло и мѣняетъ безпрестанно свое собственное воспитаніе, и когда едва ли не всякое десятилѣтіе могло бы благодарить Бога, что десятилѣтію протекшему не удалось никого воспитать. Такъ люди, которымъ теперь лѣтъ около пятидесяти и которые по впечатлѣніямъ, принятымъ въ молодости, принадлежатъ къ школѣ Нѣмецко-мистическихъ гуманистовъ, смотрятъ съ улыбкою презрѣнія на уцѣлѣвшихъ семидесяти-лѣтниковъ энциклопедической школы, которой жалкіе остатки встрѣчаются еще неожиданно не только въ глуши деревень, но и въ лучшихъ обществахъ, какъ гніющіе памятники недавней старины. Такъ тридцатилѣтніе соціалисты… Впрочемъ продолжать нечего: общество само себя можетъ исповѣдывать. Грустно только видѣть, что эта шаткость и это безсиліе убѣжденій сопровождаются величайшею самоувѣренностью, которая всегда готова брать на себя изготовленіе умственной пищи для народа. Это жалко и смѣшно, да къ счастію оно же и мертво и потому самому не прививается къ жизни. За всѣмъ тѣмъ не все проходитъ безъ вреда, кое-что и остается. Кое-гдѣ вѣтеръ нагонитъ воду или песокъ на какой-нибудь, уголокъ доброй земли, когда-то плодородной и богатой собственною растительностью и затопитъ или засушитъ его надолго, если не навсегда.

Я сказалъ, что всякая система, какъ и всякое учрежденіе Запада, содержитъ въ себѣ рѣшеніе какого-нибудь вопроса, заданнаго жизнію прежнихъ вѣковъ. Перенесеніе этихъ системъ на новую народную почву небезопасно и рѣдко бываетъ безвредно. Тутъ, гдѣ вопросъ еще не возникалъ, онъ непремѣнно возникнетъ, хотя можетъ быть и въ другой формѣ, если только имѣлъ возможность возникнуть при условіяхъ этого общества. Если же общество таково, что вопросъ разумно возникать не могъ (а таково отношеніе почти всѣхъ вопросовъ Запада къ Россіи), въ жизни умственной народа непремѣнно произойдетъ (конечно, кратковременное, но болѣзненное и крайне-безсмысленное) движеніе, подобное тому жизненному разстройству, которымъ сопровождается введеніе началъ неорганическихъ, даже отчасти и безвредныхъ, въ органическое тѣло. Этихъ примѣровъ не мало, и найти ихъ легко; но главный, самый яркій, самый общій во всей нашей наукѣ, образованности и бытѣ — это формализмъ, неизбѣжный, какъ подражаніе чужеземнымъ образцамъ, понятымъ въ видѣ готоваго результата, независимо отъ умственнаго историческаго движенія, которымъ они произведены. Формализмъ имѣетъ и долженъ имѣть постоянное притязаніе замѣнять собою всякую нравственную и духовную силу и находить всякій законъ, всякую охрану и даже всякое начало движенія въ голыхъ и вещественныхъ формулахъ, прилаженныхъ къ вещественнымъ требованіямъ и побужденіямъ человѣческимъ. Жизненную гармонію замѣняетъ онъ, такъ сказать, полицейскою симметріею въ наукѣ, гдѣ онъ болѣе боится заблужденій, чѣмъ ищетъ истины; въ искусствѣ, гдѣ онъ болѣе избѣгаетъ неправильности, почти всегда сопровождающей всякое геніальное явленіе, чѣмъ стремится къ красотѣ или къ облеченію внутренней красоты духовной въ формы, ею созданныя и ей соотвѣтствующія; въ бытѣ, гдѣ онъ вытѣсняетъ и замѣняетъ всякое теплое и свободное изліяніе души холоднымъ и мертвымъ призракомъ благочинія. Таковъ характеръ формализма; таковъ онъ былъ въ схоластической философіи, оставившей слѣды свои въ новѣйшей Германской философіи, которую, за всѣмъ тѣмъ, можно считать однимъ изъ величайшихъ явленій человѣческаго мышленія; таковъ онъ былъ въ такъ называемой классической литературѣ ХѴІІІ вѣка; таковъ въ пластическихъ художествахъ школъ, славившихся еще недавно; таковъ въ обществахъ; сохраняющихъ слишкомъ строго формы, отъ которыхъ уже отлетѣлъ духъ, ихъ создавшій (какъ, напр., въ Китаѣ и въ позднѣйшей Византіи), или въ обществахъ, не сознавшихъ своихъ собственныхъ духовныхъ началъ и принимающихъ извнѣ формы, созданныя другими началами. Въ этомъ послѣднемъ отношеніи современная Франція представляетъ намъ поучительный примѣръ. Лишенная собственной жизненной силы, или еще не познавъ ея, она переноситъ къ себѣ со всевозможнымъ усердіемъ Англійскія учрежденія, прилаживая ихъ къ себѣ, т. е. искажая ихъ съ самою наивною увѣренностію и перенося къ себѣ призракъ жизни, которой у нея нѣтъ. За то при этомъ перенесеніи исчезаетъ весь смыслъ образца, и вся его простота замѣняется безтолковою многосложностію. Газеты представляли недавно яркое доказательство тому въ исчисленіи чиновниковъ Англійскихъ и Французскихъ.

Кстати объ этомъ предметѣ. Любезный другъ, я желалъ бы, чтобы наши читатели и литераторы поняли нѣсколько пояснѣе смыслъ явленія, весьма замѣчательнаго въ нашей современной словесности, такого явленія, на которое уже наши журналы обратили свое поверхностное наблюденіе, говоря то за, то противъ него. Это явленіе есть довольно постоянное нападеніе на чиновника и насмѣшка надъ нимъ; Едва ли не Гоголь подалъ этотъ соблазнительный примѣръ, за которымъ всѣ послѣдовали со всевозможнымъ усердіемъ. Эта ревность подражанія доказываетъ разумность перваго нападенія, а пошлость подражанія доказываетъ, что смыслъ нападенія не понятъ. Для того, чтобы оцѣнить это явленіе, надобно сперва понять — что̀ такое чиновникъ. Въ обществѣ, разумѣется, я бы повторилъ забавное опредѣленіе, сдѣланное человѣкомъ, весьма заслуженнымъ и почтенныхъ лѣтъ. На вопросъ «что такое чиновникъ?» онъ отвѣчалъ, смѣючись: «для васъ, не служащей молодежи, чиновникъ — всякій тотъ, кто служитъ (разумѣется въ гражданской службѣ), а для меня служащаго — тотъ, кто ниже меня чиномъ». Но въ дѣльной бесѣдѣ съ тобою я поищу начала для опредѣленія, которое бы было построже и полнѣе. Во-первыхъ, это слово въ своемъ литературномъ значеніи принадлежитъ болѣе къ языку общества, чѣмъ къ языку права и закона; во-вторыхъ, ты можешь замѣтить, что оно никогда не относится къ нѣкоторымъ должностямъ, по-видимому входящимъ въ тотъ же служебный кругъ, — ни къ посреднику, нн къ предводителю, ни къ городскому головѣ, ни къ попечителю училищъ, ни къ профессору, ни къ совѣстному судьѣ; что оно вообще болѣе относится къ инымъ разрядамъ, чѣмъ къ другимъ, и всегда болѣе къ вещественнымъ формамъ, чѣмъ къ тѣмъ, въ которыхъ выражается умственное или нравственное направленіе. И въ этомъ различіи ты можешь замѣтить какое-то особенное чувство, которымъ опредѣляется слово чиновникъ, во сколько могутъ быть опредѣлены слова, получившія свой смыслъ единственно отъ обычая, какъ, папр., хорошій тонъ, комфортъ и т. д. Очевидно, что все это нисколько не касается до службы, необходимаго условія всякой гражданственности Истинной или ложной (ибо служба постоянная или повременная есть всегдашняя принадлежность всякаго гражданина и содержитъ въ себѣ освященіе правъ, данныхъ ему обществомъ), но касается только до какого-то особеннаго отношенія особенныхъ лицъ къ народной жизни и къ просвѣщенному обществу. Глядя съ этой точки зрѣнія, можно понять всю нравственную истину Гоголя и всю законность его глубокой, хотя добродушной и безжелчной, ироніи, и всю незаконность и слабость его подражателей. «Чиновникъ», какъ это весьма хорошо понялъ одинъ изъ нашихъ журналовъ, который потомъ какъ будто испугался своей похвальной рѣчи этому осмѣянному лицу, «есть нѣчто посредствующее между просвѣщеніемъ и жизнію, впрочемъ, не принадлежащее ни тому, ни другой». Гоголь-художникъ, созданный жизнію, имѣлъ право понять и воплотить мертвенность этого лица въ тѣ неподражаемые образы Дмухановскаго и другихъ, которые, въ его повѣстяхъ или въ комедіяхъ, являются съ такою яркою печатью поэтической истины. Но это право нисколько не принадлежало его подражателямъ, — литераторамъ, созданнымъ или воспитаннымъ чужеземною образованностію. Такова причина, почему и подражанія ихъ, не смотря на талантъ писателей, выходятъ такими блѣдными и безсильными. Мертвенность человѣка, черта разительная и достойная комедіи, даетъ жизни право насмѣшки и осужденія надъ нимъ, но она не даетъ этого права нашему просвѣщенію, которое само въ себѣ собственной жизни еще не имѣетъ. Общество не должно бы смѣяться ни надъ орудіемъ, которое оно само создаетъ, ни надъ путемъ, по которому человѣкъ въ него вступаетъ, ни надъ тѣмъ, такъ сказать, химическимъ процессомъ у посредствомъ котораго лицо, нѣкогда принадлежавшее жизни, перегоняется въ безцвѣтный призракъ просвѣщеннаго человѣка. Впрочемъ, довольно объ этомъ предметѣ, котораго я коснулся мимоходомъ, и обратимся къ формализму. Я сказалъ, что онъ мертвый результатъ подражанія, и прибавлю, что онъ результатъ мертвящій. Отстраняя дѣятельность духовную и самобытность свободной мысли и теплаго чувства, всегда надѣясь найти средства обойтись безъ нихъ и часто обманывая людей своими обѣщаніями, онъ погружаетъ мало по-малу своихъ суевѣрныхъ поклонниковъ въ тяжелый и безчувственный сонъ, изъ котораго или вовсе не просыпаются, впадая въ совершенное омертвѣніе, или просыпаются горькими, ядовито-насмѣшливыми и въ тоже время самодовольными скептиками, утратившими вѣру въ формулу, такъ же какъ и въ жизнь, въ общество, такъ же какъ въ людей. Имъ остается спасаться только въ гастрономіи (по нашему, обжорствѣ), какъ это весьма справедливо представлено въ героѣ поэмы г. Майкова (Двѣ Судьбы), человѣкѣ, утратившемъ вѣру въ наше формальное просвѣщеніе и не познавшемъ ни просвѣщенія истиннаго, ни народной жизни. Да и трудно, очень трудно вырваться изъ очарованнаго круга, очерченнаго около каждаго личнаго ума историческимъ развитіемъ нашей образованности. Съ дѣтства лепечемъ мы чужестранныя слова и питаемся чужестранною мыслію; съ дѣтства привыкаемъ мы мѣрить все окружающее насъ на мѣрило, когорое къ намъ не идетъ, привыкаемъ смѣшивать явленія самыя противоположныя: общину съ коммуною, наше прежнее боярство съ баронствомъ, религіозность съ вѣрою, семейность свою съ феодальнымъ понятіемъ Англичанина объ домѣ (home) или съ Нѣмецкою кухонно-сантиментальною домашностью (Häuslichkeit), лишаемся живого сочувствія съ жизнію и возможности логическаго пониманія ея. Какіе же намъ остаются пути или средства къ достиженію истины?

За всѣмъ тѣмъ мы можемъ и должны ея достигнуть. Борьба между жизнію и иноземною образованностію началась съ самаго того времени, въ которое встрѣтились въ Россіи эти два противоположныя начала. Она была скрытою причиною и скрытымъ содержаніемъ многихъ явленій нашего историческаго и бытового движенія и нашей литературы; вездѣ она выражалась въ двухъ противоположныхъ стремленіяхъ: къ самобытности съ одной стороны, къ подражательности съ другой. Вообще можно замѣтить, что всѣ лучшіе и сильнѣйшіе умы, всѣ тѣ, которые ощущали въ себѣ живые источники мысли и чувства, принадлежали къ первому стремленію; вся бездарность и безсиліе — ко второму. Первое представляется Ломоносовымъ, не смотря на то, что самъ великій основатель науки въ Россіи отчасти подчинился невольно вліянію иноземному; второе въ Тредьяковскомъ, презрителѣ всего Русскаго, одежды, обычаевъ и языка, которые онъ называлъ мужицкими. Это не система, а фактъ историческій. Правда, что многіе, даже даровитые, даже великіе дѣятели нашей умственной жизни, были, слабостью молодости, соблазномъ жизни общественной и особенно, такъ называемаго, высшаго просвѣщенія, увлечены въ худшее стремленіе; но всѣ отъ него отставали, обращаясь къ высшему, къ болѣе плодотворному началу. Таково было развитіе Карамзина и Пушкина.

Но прежняя борьба была неполная, безсознательная; теперь наступаетъ и наступило время для яснѣйшаго сознанія и для полнаго разрѣшенія давнишняго вопроса. Съ одной стороны, мы овладѣли наукою, т. е. всѣми ея внѣшними результатами, и намъ остается только развить въ самихъ себѣ жизненное начало, дабы и начала науки не оставались мертвыми, какъ до сихъ поръ; съ другой, мы уже начинаемъ сознавать яснѣе безсиліе и безплодность всякой подражательности, будь она явно рабская, т. е. привязанная къ одной какой-нибудь школѣ, или свободная, т. е. эклектическая. Этому можетъ и долженъ научить насъ опытъ. Наконецъ, внутреннее колебаніе и духовное замираніе Западнаго міра, теряющаго вѣру въ свои прежнія начала и безсильно стремящагося создать новыя по путямъ чисто-аналитическимъ, можетъ и должно служить намъ урокомъ, обличая передъ нами слабость нашихъ прежнихъ образцовъ и ничтожность нашего стремленія. Прежнее стремленіе нашей образованности кончило свой срокъ. Оно было заблужденіемъ невольнымъ, можетъ быть, неизбѣжнымъ нашихъ школьныхъ годовъ. Я не говорю, чтобы не только всѣ, но даже большинство получило уже новыя убѣжденія и сознало бы внутреннюю духовную жизнь Русскаго народа — какъ единственное и плодотворное начало для будущаго просвѣщенія; но можно утвердительно сказать, что изъ даровитыхъ и просвѣщенныхъ людей не осталось ни одного, кто бы не сомнѣвался въ разумности нашихъ прежнихъ путей. Остаются только еще привычки, — къ несчастію слишкомъ крѣпкая цѣпь и которая вдругъ порваться не можетъ; остается въ большинствѣ глубокое невѣдѣніе тѣхъ древнихъ, живыхъ и вѣчно-новыхъ началъ, къ которымъ должно возвратиться; остается гордость, которая сознаётъ или, по крайней мѣрѣ, подозрѣваетъ въ себѣ ошибку, да признаться въ ней не хочетъ ни себѣ, ни другимъ; остается, наконецъ, скептицизмъ, тотъ, о которомъ я уже говорилъ, который потерялъ вѣру въ силу формальной науки и не можетъ еще повѣрить плодотворной силѣ жизни. Вотъ препятствія, съ которыми должно бороться и которыя не могутъ долго устоять противъ убѣжденія истиннаго и глубокаго. Ими объясняется упорство, съ которымъ многіе добросовѣстные и далеко небездарные люди отстаиваютъ прежнее направленіе нашей образованности. Иные изъ нихъ, выставляютъ съ гордымъ самодовольствіемъ наши успѣхи въ наукѣ и художествахъ; но добросовѣстная оцѣнка всего, что мы сдѣлали по этимъ частямъ, не должна бы намъ внушать другаго чувства, кромѣ смиренія, а разумная критика легко можетъ показать, что задатки, данные искусству неученою Русью, далеко еще не оправданы ученою Россіею. Другіе хвалятся историческимъ развитіемъ нашимъ; но отвѣтъ старика сынку въ разговорѣ о Суворовѣ можетъ быть легко приложенъ ко всему остальному и во всѣхъ случаяхъ будетъ равно вѣренъ. Другіе еще извиняютъ насъ нашею будто весьма недавней образованностью, но полтораста лѣтъ могли бы и должны бы (если бы направленіе взятое было неложно) довести наше просвѣщеніе до высокихъ результатовъ, или по крайней мѣрѣ вызвать зародыши великаго развитія въ будущемъ; а мы, кажется, этимъ похвастаться не можемъ. Наконецъ, нашлись и такіе люди, которые рѣшились безъ дальнихъ умозрѣній назвать всѣхъ своихъ противниковъ грязными варварами, спрятаться за одно великое имя Петра. Это умно, благородно, учено, доказываетъ одинаковое уваженіе къ наукѣ и ея правамъ на анализъ, къ исторіи и ея постоянному развитію, къ человѣческой мысли и ея праву на самобытность. Эти люди могутъ оставаться безъ возраженія и безъ отвѣта, — они сами себѣ улика.

Всѣ такія явленія неизбѣжны, но всѣ они по внутренней своей слабости доказываютъ, что эпоха перерожденія въ нашемъ просвѣщеніи наступила. Еще важнѣе явленія, доказывающія, что мы начали понимать не только темнымъ инстинктомъ, но истиннымъ и наукообразнымъ разумѣніемъ, всю шаткость и безплодность духовнаго міра на Западѣ. Очевидно, что онъ самъ сомнѣвается въ себѣ и ищетъ новыхъ началъ, утративъ вѣру въ прежнія, и только утѣшаетъ себя тѣмъ, что называетъ нашу эпоху — эпохою перехода, не понимая, что это самое названіе доказываетъ уже отсутствіе убѣжденій: ибо тамъ, гдѣ есть убѣжденіе и вѣра, тамъ есть уже радостныя чувства жизни, узнавшей новыя цѣли, а не горькое чувство перехода неизвѣстнаго. Но намъ предоставлено было возвести инстинктивныя сомнѣнія Западнаго міра въ наукообразныя отрицанія, — и этотъ подвигъ должно считать лучшею заслугою нашей современной науки, заслугою, которую наше образованное общество начало уже оцѣнятъ, хотя конечно оцѣнило не вполнѣ. Такъ, напримѣръ, прекрасныя и глубокомысленныя статьи Ивана Васильевича Киреевскаго: о современномъ состояніи Европейскаго просвѣщенія[5], статьи, въ которыхъ строгая логика согрѣта теплымъ чувствомъ всеобщей любви и которымъ, конечно, современная журналистика Европы не можетъ представить ничего равнаго, пробудили многія новыя мысли во многихъ и были радушно привѣтствованы всѣми. Со временемъ эти статьи будутъ поняты еще полнѣе; выводы, въ нихъ заключенные, получатъ по большей части значеніе несомнѣнныхъ истинъ. Но, разумѣется, анализъ на этомъ остановиться не можетъ: онъ пойдетъ далѣе и покажетъ, что современная шаткость духовнаго міра на Западѣ — не случайное и преходящее явленіе, но необходимое послѣдствіе внутренняго раздора, лежащаго въ основѣ мысли и въ составѣ обществъ; онъ покажетъ, что начало той мертвенности, которая выражается въ ХІХ вѣкѣ, заключалось уже въ составѣ Германскихъ завоевательныхъ дружинъ и Римскаго завоеваннаго міра съ одной стороны и въ односторонности Римско-Протестантскаго ученія съ другой: ибо законъ развитія общественнаго лежитъ въ его первоначальныхъ зародышахъ, а законъ развитія умственнаго — въ вѣрѣ народной, т. е. въ высшей нормѣ его духовныхъ понятій. Этой истины доказывать не нужно; ибо тотъ, кто не понимаетъ, что иное должно было быть развитіе просвѣщенія при соборныхъ ученіяхъ, а иное было бы подъ вліяніемъ Аріанства или Несторіанства, тотъ не дошелъ еще до исторической азбуки. Примѣромъ же можно бы представить въ самомъ Западномъ мірѣ Англію, которой современная жизненность и исключительное значеніе объясняются только тѣмъ, что она (т. е. Англо-Саксонская Англія) никогда не была вполнѣ завоевана, никогда не была вполнѣ Римскою и никогда вполнѣ Протестантскою. При этомъ будущемъ успѣхѣ анализа и, безъ сомнѣнія, съ нимъ вмѣстѣ, разовьется синтезъ науки и жизни, успокоенной и оправданной разумнымъ сознаніемъ: ибо стремленіе, отрицающее подражательность нашей образованности, не есть стремленіе къ мертвому и темному невѣжеству, но къ наукѣ живой, къ внутреннему освобожденію ея отъ ложныхъ системъ и ложныхъ данныхъ и къ соединенію ея съ жизнію, т. е. къ созданію просвѣщенія.

Конечно, успѣхи будутъ медленны, и только дѣти наши воспользуются трудами нашихъ современниковъ: ибо, не смотря на сомнѣніе многихъ въ разумности прежней нашей образованности, не смотря на выражающуюся жажду и на какія-то предчувствія уже не-эклетическаго Россійскаго, но органическаго Русскаго просвѣщенія, никогда еще, можетъ быть, подражательность и смиреніе передъ Западнымъ міромъ не были такъ сильны или, по крайней мѣрѣ, такъ общи, какъ теперь. Но анализъ началъ свое дѣло, и это дѣло не можетъ оставаться безъ плода. Недавно все наше просвѣщенное общество узнало о химическомъ разложеніи Румфордова супа изъ сухихъ костей, которымъ долго кормили бѣдныхъ и который, не содержа въ себѣ ничего питательнаго, болѣе способенъ ускорить голодную смерть, чѣмъ спасти отъ нея. Конечно, съ этого открытія бѣдные сыты еще не будутъ, но ужъ и того много, что постараются возвратиться къ хлѣбу, бросивъ надежду на супъ изъ сухихъ костей.

•••

При перепечатке ссылка на unixone.ru обязательна.


  1. Вмѣсто словъ: „одна можетъ исцѣлить глубокую рану нашего внутренняго раздвоенія“, въ подлинной рукописи стоитъ слѣдующее: „богаче и живительнѣе мелководныхъ и мутныхъ потоковъ Запада, которыхъ бурное стремленіе обманываетъ еще многихъ ложнымъ призракомъ силы”. Прим. изд.  ↩

  2. Впрочемъ въ математикѣ, какъ и въ исторіи, замѣтенъ у Гегеля тотъ коренной недостатокъ, который лежитъ въ самой основѣ его логики, именно болѣе или менѣе сознательное смѣшеніе того, что въ логическомъ порядкѣ есть слѣдствіе, съ тѣмъ, что ему предшествуетъ, какъ причина или исходный моментъ. Такъ напр., не замѣченное присутствіе идеи существа (Daseyn), момента очевидно выводнаго, обращаетъ въ ничто первоначальное бытіе (Seyn), и изъ зтой ошибки развивается вся логика Гегеля.  ↩

  3. Такъ непонято переселеніе народовъ Германскихъ, которое было не что иное, какъ слѣдствіе освобожденія Восточно-Европейскихъ, т. е. Славянскихъ, племенъ отъ насильственной Германской аристократіи.  ↩

  4. Странный вы народъ Русскіе. Вы потомки великаго историческаго рода, а разыгрываете добровольно роль безродныхъ найденышей.  ↩

  5. См. статьи И. В. Киреевскаго въ Москвитянинѣ 1845 года и въ первомъ томѣ его „Сочиненій“. Изд.  ↩

Добавить комментарий